Глава 6. Безо всякого злого умысла
1 июля 2018 г., 22:14
«Когда-нибудь, как раз в такой же день, как сегодня, я вконец погрязну в трясине зла и в строптивой ярости от невыносимой бессмыслицы этой жизни совершу нечто ужасное и решительное, нечто ужасное, но сулящее свободу и способное навсегда положить конец мученьям и страхам».
Г. Гессе «Душа ребенка»
***
От того, насколько это было иронично, губы Итачи кривились в бесцветной ухмылке: ещё недавно он рассуждал, что за попытку выпить он бы надавал Саске по голове, и уже сейчас они ходят по универсаму, выбирая алкоголь для их маленькой посиделки. Что касалось самого Саске — он, естественно, как и подобает школьнику перед старшим братом, посопротивлялся немного для приличия, а потом согласился, раз уж его «так просят», просто попробовать и всё, хотя глаза его очевидно горели, и даже щёки, казалось, наливались алым цветом от этого трепетного возбуждения, ведь он, мало того что попробует запретный плод — плевать ему на его запретность, — ещё и станет к Итачи чуточку ближе, и всё равно, что в таком никчемном параметре — разве он мог это трезво оценить? Итачи не сводил пытливого, крайне заинтересованного и по-гадкому самодовольного взгляда со мнущегося рядом с витриной подростка. Вопрос «ради чего все это» в голове не возникал. Излишки думанья за всю жизнь так ничего и не принесли Итачи, кроме бледного отпечатка безжизненности на лице. Внутри была какая-то странная трепетная тяга, будто эта шалость, это вопиющее нарушение негласного нравственного кодекса подарит ему, Итачи, нечто, недоступное другим, недоступное глупцам, трусам и просто тем, кто удосужился родиться в достатке всего необходимого. На черно-белой картине всего один мазок цветной краски окрасит её всю, сделается акцентом, главным центром её, и, главное, черно-белой она быть уже перестанет. Вот и Итачи казалось — один смелый мазок, один раз переступи за грань, на каплю, на чуточный риск — и жизнь, быть может, преобразится? Он не думал об этом своим основным сознанием, но ощущал первобытно, ощущал элементарным желанием, и тело его будто двигалось в этот день само. Итачи просто стало интересно, интересно рискнуть. Хочется, бывает, сделать на первый взгляд глупость, а выйти из неё победителем. Так Итачи однажды в детстве бросился с третьего этажа какой-то заброшенной стройки, в кучу ветвей деревьев, и, даже особо не испытывая страха, поударялся о них, смягчая падение, и отделался лишь синяками да царапинами, после чего чувствовал такой душевный подъем, что, казалось, сами Небеса избрали его. Он хотел испытать эту душевную эйфорию вновь — опять же, бездумно, неумышленно, не осознавая. Также и не было у него гнусного умысла… во всяком случае, на поверхности. На том уровне сознания, которым он мыслит в открытую перед самим собой. — Ну, что решил попробовать? — устало спросил Итачи, вставая в очередь у кассы, что была сформирована изо всяких бабулек в домашних халатах да платках, пары синючих мужиков и одной женщины. — Ну… — Саске опустил голову, боясь, что кто-нибудь его увидит, будто бы этот кто-нибудь сразу поймёт их с братом планы. Юношеская безосновательная паранойя уже ласкала его загривок своими холодными и скользкими пальцами. — Может, вино. — У-у-у, — глумливо протянул брат, гаденько подымая бровь, — какие мы аристокра-а-аты… Саске нахмурился, краснея от злости. — Вот вечно ты так! — шикнул он, стараясь, чтобы их не услышали. — Сказал бы «водку», ты бы: «У-у-у, Саске, ты как бомжа-а-ара», сказал бы «шампанское», ты бы: «У-у-у, Саске, у нас ведь не пятилетняя годовщина», сказал бы «Блейзер», ты бы: «У-у-у, Саске, что и ожидалось от школоты»… — Да понял, понял я. Не ной, Саске, а то домой отправишься, — немного грозно оборвал Итачи. — Вино отстой, его много брать надо. Смысла нет. Черт, ты вообще видишь, что там стоит? — старший сощурился, тщетно пытаясь разглядеть надписи на бутылках. Алкогольная витрина стояла в зоне досягаемости только для продавца, за другой витриной с колбасой. А зрение у Итачи было не очень, пусть очки он и не носил. — Там водка, шампанское, ром… — начал перечислять Саске. У него зрение было хорошее. — Вот давай, наверное, ром, — задумчиво решил Итачи. — Он стóит! — недовольно противопоставил младший, глядя на ценник. — Да нормально, зато градусов хватит и вкус ничего. Всё, решено. — Как хочешь. Вскоре дошла их очередь, и Саске сразу стыдливо отошёл в отдел с хлебобулочными изделиями — он, мол, не с Итачи. Вдруг эта расфуфыренная продавщица с яркой красной помадой и в синем фартуке знает его и их родителей, наговорит ещё потом чего… Ох уж эти маленькие городки, ох уж эта чертова порожденная ими паранойя, и, что самое противное — небезосновательная, ибо каким-то образом в них действительно всегда знают всё и про всех, во всяком случае, в Конохе. Краем глаза он увидел, как Итачи гордо достает из карманов джинсов паспорт и показывает ей. Черные глазки младшего сощурились в зависти. Итачи такой взрослый и всё может. Даже деньгами своими платит. Ещё и набирает помимо рома всякого разного хавчика на свой вкус — Саске даже не спросил. Он и насчет рома сам решил — зачем тогда спрашивал? «Умом Итачи не понять. В Итачи можно только верить», — глумливо вздохнул младший внутри себя, вспоминая стихотворение с уроков литературы. Вскоре они вдвоем уже несли пакеты через дворы домов, перебрасываясь разными фразами насчет их планов, пока вдруг Итачи не окликнули откуда-то из-за спины. Братья удивленно обернулись. Итачи махал Дейдара, что разгуливал в одинокой компании своего большого CD-плеера. Не заложил же его ещё как-то… Итачи ухмыльнулся. Вот это повезло так повезло. Вечеринка может стать действительно веселой. — Саске, на пакет, неси домой, — равнодушно приказал Итачи, прогоняя младшего, как щенка. Тот, конечно же, надулся, осыпая того проклятиями одним взглядом. Но повиновался. Наконец, Итачи и Дейдара встали друг напротив друга, перекидываясь привычными «ну че как», «да ниче норм», «а че кого», «да ничего никого», пока, наконец, Итачи не перешел к тому, ради чего завязал диалог изначально: — Есть чё? — спросил он с явным намеком в интонации, уверенно кладя руки в карманы джинсов. Дейдара вскинул брови и иронично присвистнул, откидывая корпус немного назад. Но решил обойтись без шуток вслух. — Есть. Давай отойдем за гаражи. После, озираясь по сторонам в каком-то злачном кустарниковом местечке за гаражом, с кучей разбитых бутылок и шприцов в траве, Дейдара начал шарить по карманам. — Большую часть я с собой не ношу. Если что, домой ко мне пойдем. В общем… есть кокс, спиды… — Не, — покачал головой Итачи. Это не подходит. Разве что ему самому. Но не для Саске… а то ещё скакать потянет туда-сюда, у него и так шило в жопе. — Что ещё? — Ну всякие варенья ты точно не будешь… — начал думать вслух одногруппник. — Трава? — Хм, — вскинул брови Итачи и после слегка кивнул. — Давай. Косяка на четыре. И кокс. — Ну, значит придется заскочить ко мне, — пожал плечами Дейдара. — Но там, знаешь, высший сорт, такого больше нигде не достанешь… — начал свою рекламную шарманку блондин, пытаясь хоть как-то повыделываться перед Учихой, пока они шли к нему домой. Жил Дейдара в довольно потрепанном общежитии в маленькой комнатке, провонявшей отчетливым горьким запахом марьванны, пива и Доширака. В общем коридоре этажа всё было завалено соседскими детскими велосипедами, игрушками, а над головой растянулись веревки с сушащимся цветастым бельем. Воздух был пронизан сигаретным дымом и запахом ненависти, страха и отчаянного безумия. Тут стоит прожить всего день, чтобы заразиться миазмами чего-то бесчеловечного и переступить черту. Торопливо напихав себе под крышку телефона да в носки всего купленного добра, Итачи поспешил убраться оттуда поскорее. Атмосфера этого места его угнетала, сводила с ума: он то и дело оглядывался по сторонам, оценивая всё своим потемневшим взглядом. Одни лишь пьяные крики какой-то мамаши на своего ребенка за одной из дверей уже заставили его скривиться. За пределами злачных ободранных зеленых стен, исписанных бесконечными надписями и нарисованными фаллосами, солнце пекло и топило в своей желтизне, всё больше угнетая блёклые мысли: бедность, алкоголизм, насилие кругом, духота… грязь. Липкая, вездесущая. Всех цветов и мастей. В прохожих взрослых, что вышли из подъезда общежития вместе с ним, и в их детях, в чьих водянистых глазах уже был осадок всей той концентрированной горечи, что им приходится каждый день видеть, слышать и чувствовать. Их пугающие улыбки в оскале. Какие-то мальчишки с импровизированными палками-дубинками даже свистнули Итачи вдогонку что-то вроде того, что он пидор и парень Дейдары, после чего убежали, сверкая пятками — всё же мускулы у Учихи даже сквозь футболку видно, и напороться на них не хотелось. Итачи лишь безразлично усмехнулся. Вкусов Сасори он не разделял. Несмотря на длинные светлые волосы, всё же Дейдаре вполне хватает маскулинности — широкие плечи, мужественные руки, и ничего очаровательно, такого тонкого и светлого, чистого и невинного, как у Саске, практически нет в нём. Но — на учиховский вкус. Может, Сасори видел в Дейдаре что-то «своё». В любом случае, сейчас Сасори предпочитает притворяться, что ничего не было, а уж Дейдара и тем более. Но между ними явно вечное напряжение. Итачи старался не обращать внимания. Своих дел и проблем полно. Он скорее заторопился домой. Почему-то, лишний раз насмотревшись на гнилой ил социального днища, он хотел скорее вернуться, взглянуть на Саске, окунуться в его прекрасную черную чистоту во взгляде, которую Итачи так старательно оберегал всю жизнь — она напоминала ему нечто первозданное, нечто до человечества, до первого греха — пустое, вакуумное. Чистое. Да, все дети и подростки чисты, но Саске — особенный. Итачи чувствовал, что Саске не запятнать, не изменить, он всегда будет таким. Даже если сегодня Итачи позволит младшему расслабиться через алкогольный катализатор, он услышит от него лишь обыденный юношеский лепет, такой же, как и обычно. Это взрослые, напившись, достают с донышка сознания гниющий осадок и вываливают наружу. Но у Саске-то этого осадка нет. Всё, что ему нужно — немного упростить общение и развлечься. Поэтому от идеи дать попробовать немного алкоголя Саске он не отказался и пошёл в сторону дома ровным шагом.***
— Я только попробую, и всё, — заверил в который раз Саске, беря в руку праздничный бокал с узорами из синих цветочков, которые обычно мама доставала лишь на Новый год. — Конечно, — смиренно пожал плечами Итачи. Он смотрел прямо на Саске, что сидел подле него на диванчике перед телевизором, по которому крутили музыкальные клипы, и сейчас было время разнообразного рока. — Ну, давай. — Угу, — Саске аккуратно стукнулся бокалом с Итачи и принялся лакать набодяженный с колой ром. Они ещё сидели какое-то время, подтянув поближе колени и попивая алкоголь, глядя на экран, под редкие итачины: «О, это же «такая-то» группа», с вопросом Саске вроде: «И о чем поют?», а после и с ответом Итачи: «Да как обычно: жизнь дерьмо». — Я вот всё думаю, чего песни все такие одинаковые… — вращая стакан и глядя на узоры цветов, задумчиво проговаривал Саске. — Про любовь да про то, что жизнь дерьмо. — Ну, ты у нас больше человек творческий, тебе ответ ближе, — усмехнулся Итачи по-доброму. — Это я-то? — крайне удивленно выгнул бровь Саске, отставив стакан на деревянную табуретку с пятнами ремонтной краски. Он подогнул под себя пятки, поворачиваясь к брату, весь во внимании. — Угу, — сощурился Итачи, тоже поворачиваясь к младшему и кладя, как обычно, руку на спинку дивана, словно у него было желание занять побольше места на особых правах. — У тебя очень развитая фантазия, Саске, в определенном смысле. Ну, например, — Итачи отставил бокал и потянулся за сигаретой, — ты любишь всякие аллегории и сравнения, как, например, с ястребами да змеями. Да и творчество… — тут он оборвался, чиркая зажигалкой и раскуривая сигарету, после чего, выдыхая серый дым, продолжил заново: — Творчество — это необязательно пение и рисование, не думаешь? Для меня это оригинальность и острота мышления. И это в тебе есть. Их души словно заливало пахнущее солнцем тепло. Саске смотрел на Итачи своими большими черными глазами — блестящими, влажными, трепещущими, как всегда. На Итачи никто и никогда так не смотрел и не будет. Приглушенный вечерний свет нежно просачивался через ситцевый узорчатый тюль и освещал такую привычную, такую родную комнату, в доме, в котором они прожили всю жизнь. Эта дрожь восхищения, обожания, радости и бесконечного опасения перед чем-то великим — да, так на Итачи действительно не смотрит никто. На Итачи смотрят, как на того парня в комбинезоне, от которого пахнет моторным маслом и сигаретным дымом, как на работника, который должен работать, ковыряться в машинах. Как на студента, который, черт бы его побрал, портит посещаемость всей группе, вечно не такой, неправильный, обособленный, поскорее бы отчислить его, ибо самое гадкое — то, что всё ему сходит с рук, всё в итоге прощается, а пропущенный материал каким-то образом навёрстывается, и конвейерная унылая мука остальных, что ходят каждый день, сразу обесценивается, будто бы они какой-то скот, и лишь Итачи познал эдакую тонкую истину, позволяющую ему безнаказанно проёбываться. Смотрят и как на сына, который родился не в то время, не тогда, когда стоило бы его рожать — не стоило спать без контрацепции в праздник. Мешающий, никчемный. Гений, мозолящий глаза и уши своими «но», своими мыслями, своей «гениальностью». Весь мир вокруг так стремился уничтожить, подавить, прогнуть, сделать его невидимым пустым местом, и он им стал, ни капли не жалея, не сопротивляясь, ибо увидел в этом особую миссию. Он стал невидимым. Но только не в этих бездонных, прекрасных глазах. Саске немного покраснел и взял скорее стаканчик в руки, выпивая его до дна. Итачи тоже допил свой стакан и намешал новый коктейль им обоим. Саске так ничего и не сказал, пытаясь хотя бы переварить похвалу. Он, по факту, редко отвечал Итачи что-нибудь связное в подобных диалогах. — Отвечая на твой вопрос более подробно… — равнодушно заговорил Итачи, продолжая курить, — слезливую песню про любовь придумать проще, продать проще и употребить проще. То же самое и с текстами о том, что жизнь — дерьмо и люди вокруг уроды. Проще продать, проще понять. Поэтому и много. — Ну, не всем, я вот, например, не представляю, чтоб ты слушал песни о любви, — задумчиво проговорил Саске, — как и я. — Исключения, — пожал плечами Итачи. — Зато вот о том, что жизнь дерьмо, ты, наверное, слушаешь, — усмехнулся младший. — И куришь, сидя на подоконничке, — ещё ехиднее ухмыльнулся он, игриво наклоняя голову и втягивая её немного в плечи. Итачи просто обожал, когда младший брат так открыто и при этом даже не подозревая об этом, заигрывал с ним. — Я слушаю инструментальную музыку, Саске, — спокойно возразил старший Учиха. — А я — метал, — сразу решил вставить подросток. — Я знаю, — усмехнулся Итачи. Ему было положено знать о брате всё. Он даже мог назвать исполнителей по именам. — А вообще, Саске… — по голосу Учихи было слышно, что он говорит уже на другую, отвлеченную тему. Заодно он полез в карман и достал то, от чего у Саске глаза полезли на лоб. — Я довольно редко общаюсь с людьми. Скажем так, я это не люблю. Особенно разговоры по душам и всё такое… — Н-нии-сан, — расширенные глаза младшего таращились на пакетик с зеленой травой, что был беспечно положен братом на табуретку. — Это… — М-м-м, вроде того, — кивнул Итачи. — Вообще, если подумать, многие творческие люди курили траву, — начал задумчиво вещать он, достав сигарету и начав её потрошить, оставляя лишь бумагу и фильтр в качестве заготовки для самокрутки. — Вероятно, именно поэтому бытует мнение, что от неё появляются новые идеи и едва ли не прозрение… Почему бы не проверить? — Итачи сощурил темный взгляд, слегка растягивая губы в усмешке. — И ещё понять, почему её запрещают… и почему — разрешают. Например, в Нидерландах. — Это наркотики, — неуверенным голосом буркнул Саске. — Как и алкоголь, — беззлобно фыркнул Итачи, забивая косяк. — Ну так вот, о беседах, Саске… — он затянулся, морщась от противного горького вкуса, обжигающего легкие, после чего подержал дым немного в себе и медленно выдохнул. Саске сразу же оценил специфичный аромат и дал ему критичную оценку «дерьмовый». — Мы с тобой — особенные братья… — медленно протянул Итачи, по которому было видно, что он уже довольно пьян. И сейчас, покурив, его состояние наверняка заметно усугубится. — Особенные… — задумчиво повторил он и посмотрел на Саске, что сидел, поставив подбородок на согнутые колени, и ковырял под ногтями на пальцах ног, но смотрел на старшего весь во внимании. Какие у него все-таки были изящные щиколотки… и икры… и краешек шортов в таком положении спадал, оголяя его аппетитные ноги почти полностью. — Это всё, на что тебя хватило? — Итачи красноречиво указал на ром. Он понимал, что пьянеет быстрее младшего брата, и это было ни разу не в его пользу. — М-м, ну… — Саске смущенно замялся и взял бокал в руки, продолжив пить. Итачи затянулся горьким дымом ещё раз. После чего посмотрел на самокрутку скептично и начал крутить её перед глазами. — Не то что бы было что-то особенное, — выдал он вердикт. — Может, с тобой будет иначе? Итачи понял, что пьянеет быстрее, потому что курит. Это усугубляло весь процесс, нужно было сравнять положение. Он протянул самокрутку брату. Саске посмотрел на него огромными глазами и никак не реагировал. Итачи, оставаясь скалой без компромиссов, молчаливо поднял бровь, указывая, что предложение не обсуждается. И тогда младший так же молчаливо повиновался, аккуратно беря запретный плод в руки и глядя на него, как на кнопку запуска ядерных ракет. Он неловко крутил дымящийся сверток в руках, не зная, что с ним делать и боясь опозориться перед братом. Итачи понимал, что сильно форсирует события. Люди от первой затяжки обычных сигарет кашляют и не могут привыкнуть, а уж от самокрутки без особого фильтра у младшего и вовсе глаза из орбит вылезут. Если он никогда не курил. Саске попытался сделать затяжку. Его изящное личико скривилось в болезненном выражении, и он, ожидаемо, кашлянул пару раз. Итачи сощурился, хмуря брови. Недостаточно бурная реакция. Либо ему хорошо удалось её подавить, либо когда-то он успел покурить, хотя бы обычных сигарет. Учиха вздохнул. Главное, он знал, что Саске не курильщик. Точно знал. А пробовать — другое дело. — Докуривай, — бросил Итачи, беря в руки пульт и листая каналы. — Угу, — Саске повиновался, пытаясь затянуться вновь, — но это такая горькая гадость, как сушеное дерьмо, — медленно выпуская дым, признался он с отвращением. — Слушай, Итачи… — М? — отозвался тот, разливая ром по бокалам. — Что значит «особенные»? — Ну, я же сказал, что редко беседую с людьми… И редко делюсь с ними своими мыслями. И ещё реже спрашиваю их мнения, — крышка от колы зашипела под пальцами с темно-фиолетовым лаком, и вскоре черный напиток смешался с ромом в бокалах. — Но чем же я занимаюсь с тобой? Саске уже спустил ноги с дивана и сидел полулежа, расслабленно глядя на брата из полуопущенных ресниц за завесой дымящегося в губах косяка. Итачи вздохнул, не получив ответа. — Этим я с тобой и занимаюсь, — терпеливо ответил он сам. — Что ты думаешь о песнях о любви? — невзначай спросил он холодным голосом, протягивая брату наполненный бокал. Он забрал у подростка недокуренный бычок и потушил о пепельницу. — Я вот, например, ненавижу их, Саске. Так же, как я ненавижу песни о том, что жизнь — дерьмо. Всё творчество похоже на сплошную ложь. — М-м… — Саске лениво мычал, глядя перед собой пустым взглядом. Он развалился на диване совсем расслабленно, и, казалось, ничего не видел перед собой. Итачи улыбнулся, прикусывая губу: «Вот теперь и поговорим». Перед ним предстало воистину прекрасное зрелище. Саске — такой открытый, такой доступный… Развалившийся в наркотическом блаженстве не в состоянии пошевелиться. Итачи наслаждался видом этих обессиленных неподвижных ступней, свисающих на пол, изящных тонких лодыжек, которые так и хочется обхватить рукой и гладить большим пальцем, угловатых коленей, аккуратных кистей, запястий, локтей. В глаза бросались и выступающие из-под майки изящные, будто изваянные из мрамора ключицы, что следовали за подымающейся грудью вверх и вниз. Проступающий через тонкую ткань затвердевший сосок так и манил прикусить его — не снимая одежды, и эта внутренняя мания просто щекотала Итачи изнутри. Боже, насколько Саске был соблазнителен в своем забвении. Эта открытая молочная кожа просто умоляла Итачи прильнуть к ней губами везде, поцеловать каждый палец на ноге, каждую выступающую косточку и сухожилия; медленно подыматься выше, выше, по внутренней стороне бедра, иногда останавливаясь, покусывая, беря побольше плоти, обводя её языком… А-ах. Он даже задышал глубже от этих мыслей. — Саске, — хрипло позвал он, прощупывая почву. Тот остался неподвижен, даже зрачки всё ещё смотрели в одну точку. — Н-н… — протянул он всё-таки слабым и сиплым голосом, хмуря брови. — Что… — Ты как? — Ка-ак… — силясь выглядеть хоть немного нормально, повторил Саске за братом. — «Торкнуло», наверное… — Есть вдохновение? — вдруг задал Итачи неожиданный вопрос. — Нет… — мучительно выдавил младший. — Просто… никак… Итачи усмехнулся, опуская голову и оттеняя лицо челкой. «Никак». — Что ж… — он отвернулся и достал ещё одну сигарету, чтобы распотрошить, — тогда не буду обламывать тебе кайф, отото. Загляни внутрь себя, или, наоборот — за пределы, наконец-таки… — Итачи забил косяк и включил вновь музыкальный канал. Сейчас там была действительно хорошая музыка. Он взял в руки пепельницу из банки кофе и прилег совсем рядом с младшим, прильнув к его плечу. Музыка играла совсем тихо, и Итачи от этого медитационного уединения с братом было так комфортно и хорошо на душе, словно вновь в груди его вместо сердца сияло солнце. Однако снаружи, наоборот, уличный свет становился всё тусклее, наливаясь синевой вперемешку с желтой дымкой от фонарей. Было слышно даже, как закапал маленький освежающий дождик в вечерней темноте. Итачи разморило так, что он даже тихонечко подпевал играющей песне через нос, лишь иногда произнося слова, затягиваясь горьким дымом марихуаны и не забывая приставлять косячок к губам Саске, ощущая их мягкость подушечками пальцев. Вскоре он потушил остатки в пепельнице и отставил её, глядя на совсем бессознательного брата. Губы вновь изогнулись немного ядовито. Итачи не хотел, чтобы его улыбка получалась такой, но она никак не выходила светлой, как была когда-то прежде. Стало быть, в этом мире у всего есть срок годности, даже у людских улыбок. Голова Саске склонилась вбок на спинке дивана, а веки были безмятежно опущены. Итачи не стал больше медлить. Он оперся спиной на обитую ковром стену, боком к которой был приставлен диван. Под копчиком прогнул подлокотник. После чего он ловко перетянул сидящего недалеко Саске на себя, располагая его в капкане из своих рук и ног — подросток оказался в их плену, расслабленно положив голову на грудь брата. Судорожно втянув воздух, Итачи почувствовал тепло добычи в своих руках. И это приводило его в неизведанный прежде восторженный трепет от эйфории. Ни с чем несравнимое чувство неясного характера, от которого все внутренности просто стягивало приятнейшей дрожью, а улыбка на лице становилась всё откровеннее, превращаясь в хищный оскал. Он медленно зарылся носом в мягкие, немного влажные короткие волосы и втянул запах своего брата — пряный, мускусный, нежнейший. Это было несравнимо лучше, чем тогда с футболками, что выветривались и сырели в ванной. Его аромат — такой насыщенный, живой — заводил Итачи с одного оборота, топил в себе, и его было всё мало, мало, до безумия мало, словно это и был единственный воздух, которым он мог дышать. Под темно-фиолетовыми ногтями светлая ткань тонкой широкой майки пошла неровными складками, но Итачи пока не заходил слишком далеко и не касался кожи. Разве что немного, губами, пока опалял тонкую бархатную кожу шеи Саске хриплым шёпотом: — Мне сейчас тоже хорошо, Саске… Угловатое тело, зажатое в руках, немного дернулось, но никакого сопротивления или чего угодно подобного не было. Итачи медленно, совсем еле-еле касаясь, водил губами, против воли искривленными в плотоядной ухмылке, по шее от мочки уха к выпирающей тонкой ключице. Его одолевала такая безумная страсть, что этой глупой улыбке он не мог сопротивляться. — Так что я не прочь продолжить наш диалог, маленький брат, на этот раз более откровенно, — Итачи жадно окунулся в черные волосы на влажном и теплом затылке. — Я не считаю жизнь дерьмом. Меня будто все вокруг пытаются пожалеть, смотрят со снисхождением и презрением… Ведь на мне отпечаталось что-то такое, что заставляет их думать, что я наркоман, что я аморальный, потерянный. Меня даже не спасает, казалось бы, нестандартная внешность, — Итачи устало фыркнул в своей привычной манере, опаляя нежную кожу юноши, и тот, тщетно пытаясь поднять налившиеся чугуном веки, просто склонил голову набок, не особо понимая происходящее. Старший положил щеку на открывшееся плечо брата, смотря в никуда своим болезненным черным взглядом. — Но ты… — заговорил он после паузы очень тихо, едва слышно, совсем сиплым и скрипучим, каким-то не своим шёпотом — зловещим и мрачным, — ты никогда не считал мою жизнь дерьмом, Саске. Ты никогда не смотрел на меня с жалостью. Ни разу ты не подумал о том, как мне тяжело. Не подумал, что именно я переживаю изо дня в день за пределами дома и внутри него. Первые пять лет моей жизни ты даже не застал, ещё года четыре был в бессознательном детстве, ничего обо мне не понимая. Твоё видение реальности… сплошные иллюзии. Самое смешное — это когда ты даже начинаешь мне завидовать. Завидовать непонятно чему. И знаешь, что? Благодаря этому, в такие моменты, когда ты смотришь на меня, я и сам обретаю непоколебимую веру в себя и в свою жизнь, стремление без единой запинки идти по пустой дороге в никуда, лишь бы ты был. Преодоление любых препятствий, самые мерзкие и грязные трудности — всё становится пустяком, ты наделяешь меня безграничной силой воли, сам того не осознавая. Без тебя… кем бы я был, Саске? Я не знаю. Но сейчас, находясь в том жизненном состоянии, где я есть, мне видится, что я был бы пустым местом. Всё тем же гениальным, сильным, способным, перспективным, успешным, но пустым, — Итачи сжал теплое тело крепче, закусывая губу в накале своих эмоций и с удовольствием ощущая приятную боль от того, как выпирающие кости впиваются в его собственное тело, накачанное и стальное. — Поэтому я становлюсь зависим от твоих глаз, — горячо, но негромко выпалил он, обхватив запястье младшего и подняв его к своим губам. — Я хочу, чтобы они смотрели только на меня… — томительно ласкал он своим хриплым шёпотом тонкие вены и сухожилия на нежном мраморном запястье. — Всегда… всегда… Может быть, с ненавистью, со страхом, как угодно, но только пусть смотрят… Итачи глубоко вдохнул, обнимая брата вновь и чувствуя, как какая-то тупая боль стягивает сердце и щиплет глаза. Сжатая в кулаках ткань чужой майки впивалась в кожу. — Из-за твоих иллюзий, как я и сказал, мы стали особенными братьями, Саске, — сухо выдохнул старший. — В них я стал стеной, которую тебе надо преодолеть. Пусть так. Но когда-нибудь все эти иллюзии рухнут. Так что мне ничего не остается, кроме как сделать их реальностью. Сегодня. Сейчас. Итачи выбрался из-под Саске и положил его голову на подлокотник. Мутный взгляд подростка иногда всё же с мучением пробивался сквозь тяжелые веки и безразлично захлопывался вновь. Он многое понимал, но вряд ли многое вспомнит. Это было не особо важно. Итачи решил сделать последний рывок для прыжка в пропасть. Он схватил холодное горлышко стеклянной бутылки, открутил крышку и сделал несколько глотков прямо из горла — обжигающих, колючих, но мгновенно отправляющих его в свободное падение. Никаких преград. Сейчас его эйфория заметно усилилась в разы, окрашивая мир в расплывчатые светлые цвета, именем каждого из которых было «Саске». Саске, Саске, Саске… Плохо контролируя координацию, Итачи небрежным, размашистым движением припал к ногам младшего брата, беря в руки мягкие ступни и проводя вдоль них большими пальцами, после чего по-хозяйски закинул одну ногу себе на плечо — он просто хотел это сделать очень давно, вероятно, это был его фетиш. Интересно, какой у Саске сейчас размер ноги? Сорок второй? Такие изящные пальцы… И ведь перед их вечерними посиделками Саске даже успел сходить помыться, чтоб не умереть от жары. Поэтому Итачи, не сомневаясь ни единой лишней секунды, подумал лишь: «А что если?..» — и сразу же сделал то, на что так соблазнительно тянуло — убрал ногу с плеча и взял пару аккуратных пальцев в рот, проходя меж ними языком и прикусывая. Нога юноши дрогнула, и послышался даже его томный вздох. Итачи хохотнул низким тоном, не освобождая рта. О, Саске, это только начало. Сожру. Не отрывая языка от приятной кожи, он проследовал к щиколотке захваченной ноги и укусил её, в блаженстве прикрывая веки. Боже, ну правда, как не скушать его полностью? Другая нога, свободная, свисала с дивана на пол, так что сейчас Саске лежал перед Итачи расслабленный, с раздвинутыми ляжками, которые и под короткими шортами было видно хорошо. Для Учихи-старшего это было прямо как поданное блюдо в ресторане — в лучшей сервировке. Поэтому Итачи, не отрывая зубов от нежной плоти, аккуратно проводил ими всё выше и выше, оставляя за собой мокрый след. — М-м… а… — тихо простонал Саске, когда Итачи, исследуя ртом внутреннюю сторону бедра брата, уже бесцеремонно лез губами под шорты, закатывая их множеством складочек до предела и упираясь щекой в каменный стояк младшего. — Хах, — довольно усмехнулся старший Учиха, целуя выпуклость через ткань. — Давай-ка снимем лишнее, как в стародавние времена… Да, опыт у Итачи по раздеванию Саске был богатый, пускай немного уже и подзабывшийся, но талант-то не пропьешь. Уже скоро и шорты, и чертовы боксеры, бессовестно дразнившие его последние месяцы, были скинуты на пол, и Саске предстал перед Итачи, о боже, во всей красе. Он с рыком закатал свою же бывшую майку, перешедшую во владение Саске, и прикусил мягкий, плоский живот, который был настолько расслаблен, что было почти не видно мышц на нём. Старший с удовольствием провел носом по реденькой дорожке темных тонких волосинок, что манила его всё ниже и ниже, где их было уже чуть больше, и вместо того, чтобы вызвать какое-либо отвращение, это наоборот пробуждало в Итачи животную страсть: его Саске давно стал уже совсем взрослым. Надо было раздеть его до конца. Нежным шепотом приговаривая разнообразные подбадривания в стиле «ну давай, ещё немного…», Итачи удалось стащить с бессознательного брата и майку. Его расслабленное тело было довольно тяжелым и крайне сложно поддавалось манипуляциям, неуклюже разгибаясь и сгибаясь в суставах — словно бездыханная кукла. Однако же юноше единожды удалось промычать что-то недовольное, пускай он и быстро расслабился вновь. Итачи, наконец, склонился над его грудью и с блаженным трепетом припал к розовым соскам, прикусывая их зубами и подымая затуманенный хищным возбуждением взгляд на хватающий воздух рот. Он не понимал, почему, но доводить Саске до постыдного экстаза ему казалось сейчас приятнее даже, чем будущий процесс соития, хотя, конечно, вряд ли это действительно было так. Вскоре его осенило: как он мог забыть про главное, а именно: попробовать губы Саске на вкус. Далеким от нежной романтики движением, Итачи лизнул тонкие губы юноши, думая только о том, каково же там внутри, каков на вкус первозданный идеал? Саске особо не сопротивлялся, впуская внутрь язык брата и позволяя тому с особой жадностью хозяйничать там: сперва дегустируя аккуратно, со вкусом, но после уже бездумно пожирая. Он немного отступал и нападал снова, наваливаясь всем весом на хрупкое тело и потираясь стояком о чужое бедро. Он, черт возьми, не мог больше терпеть. Всё. Пора. Пора. Он оторвался от губ вкуса кока-колы и оглядел голое тело, податливо распластавшееся под ним в наркотическом дурмане. Руки Саске были неряшливо раскинуты в стороны, одна нога всё так же почти свисала на пол, а лицо отражало по большей мере забвение с пунцовой краской возбуждения, что отражалось и в его тяжелом дыхании. Он был, в некотором роде, в сознании, и даже получал удовольствие от процесса. Просто мало что понимал, а если и понимал, то не придавал значения ничему, кроме того факта, что какие-то руки и какие-то губы делают ему хорошо, а опьянённому до беспамятства подростку ничего иного не было надо. Несмотря на сложности, Итачи захотел войти в Саске в миссионерской позе. Чтобы видеть его лицо. Пускай он был и сам уже обдолбан до критического состояния, так, что мир вокруг вращался, а тело шатало из стороны в сторону, ему всё же хватило ума не только найти глазами родительскую смазку в серванте — о, как весело было подтрунивать над невинными оголенными чувствами Саске, что был шокирован, найдя это при Итачи за рядочком гелей «после бритья», — но также и не забыл он выудить из карманов джинсов презервативы. Просто он понимал, что иного способа впихнуть невпихуемое не будет. Сощуривая взгляд в тени челки и прикусывая губу, Итачи стянул с себя футболку, припустил штаны и натянул презерватив, после чего смазал по всей длине, гулко сглатывая слюну. Он вновь посмотрел на своего черноволосого ангела, раздвигая ему ноги шире. Пах просто изнывал в тягучей пульсации от нестерпимого желания, и Итачи, раздвинув пошире мягкие, приятные на ощупь ягодицы, попробовал приступить к процессу, и задача оказалась сложнее, чем в его влажных фантазиях. Перед глазами просто плыло от того, как жадно они пытались зацепиться за каждую изящную черту распластавшегося под ним тела: бледная, нежнейшая кожа, аккуратные соски и это совершенно забвенное, блаженное лицо. И даже в порыве этой страсти в Итачи присутствовала доля волнения и непонятного страха. Было невероятно туго и узко. Что скрывать: ему аж самому было больно. В голове возник вопрос о том, как же этим занимаются другие люди, и некоторый укор себе, что стоило прежде узнать об анальном сексе больше. Однако же всё его нутро уже билось в экстазе от практически удовлетворенного вожделения — оставалось-то совсем чуть-чуть. Он не мог больше сдерживаться и просто вошёл одним движением, вырывая из горла Саске болезненный крик: — Н-гха-а-а! — его глаза резко распахнулись, и дрожащие зрачки в панике заметались из угла в угол, не в силах даже сосредоточиться на объекте, причинившем ему вред. Итачи тоже встрепенулся от неожиданной реакции, не находя ничего лучше, чем поскорее закрыть рот Саске рукой: — Умолкни, — прохрипел он и толкнулся снова, чувствуя, как в животе всё сводит от блаженства. Боже, он действительно внутри него, внутри своего обожаемого братца… Это не сон, не фантазия, не галлюцинация. Это прекрасное обнаженное тело под ним, содрогающееся, пытающееся вернуть себе контроль, сводило его с ума. Итачи начал толкаться ритмичнее, прикрывая в блаженстве глаза, как вдруг почувствовал ногти, впивающиеся в его спину, но не так, как когда-либо делали пылкие-страстные дамы. То, как вонзились в его кожу ногти Саске, было требовательно и жгуче больно, недвусмысленно обозначая самое настоящее сопротивление, которое также читалось в давно протрезвевших, рыдающих черных глазах — дрожащих, умоляющих, испуганных. — М-м-м-м!!!!! — мучительно пытался кричать в руку Итачи его младший брат, на что оный лишь усмехнулся. — Ну давай, Саске, попробуй, вырвись… мы же с тобой всегда любили такие игры… — довольно прохрипел старший Учиха, медленно входя на всю длину. — Правда, ты ни разу не выигрывал… — Нгм… м-м, — Саске начал просто реветь, заливая слезами руку, сдавливающую его губы, и судорожно хныкая в разнобой между сдавленными криками. Его глаза распахивались в безмолвной мольбе под изогнутыми в агонии тонкими бровями. В этих черных мазутных озерах плескались многочисленные вопросы, торги и уговоры, на которые Итачи было плевать. Он просто смотрел и продолжал своё дело. За всю жизнь он привык к слезам Саске настолько, что они не задевали в его душе ни единой струнки — иначе он бы сошёл с ума, жалея брата каждый раз, когда тот царапал коленку или хотел внимания. У младшего была детская привычка манипулировать окружающими за счет обид. Саске вырос, а привычка не обращать внимания на его слёзы осталась. Даже больше. Итачи нравилось его сопротивление. Его страх. Ему нравилось чувство овладения. Он испытывал воистину блаженный кайф, ощущая себя лидером в их игре. В его игре. Только этот чертов алкоголь никак не давал ему кончить. Итачи полностью растворялся в этих многогранных ощущениях: в эротической судорожной эйфории внутри, в осознании того, что его внутренний хищник просто рычит от удовольствия, схватив свою единственную и неповторимую добычу в зубы. И всё это вкупе с наркотическим дурманом захлестнуло его настолько, что он не заметил, как ногти убрались с его спины. БАХ! — в один момент его голову просто пронзила резкая, тупая боль, настолько сильная, что Итачи не сдержал крика — весь мир окрасился мерзкими бело-желтыми звездами, он просто потерял зрение. Отчего он резко вышел из Саске, съеживаясь в агонии и не обращая внимания на то, как тот мигом сполз и побежал с грохотом в ванную. Хотя этот топот было сложно не заметить. — Черт! — не удержал в себе Итачи, пытаясь скорее восстановить координацию. Он шатался из стороны в сторону, держась за ударенную голову. На глаза, всё ещё рябящие, попалась лежащая на полу бутылка рома. Вот чем Саске ему так хорошо врезал в висок. — Саске… — старший, скинув презерватив в импровизированную пепельницу, натянул джинсы и уже дошёл до двери ванной комнаты, сползая рядом с ней на пол. — Саске, так и убить можно… хах… — голос Итачи стал каким-то сиплым и безумным. — Если этого хочешь… тогда бей жёстче… За закрытой дверью раздавались громкие истеричные всхлипы и болезненные, отчаянные стоны на грани воя. — Стоит отметить, что ты стал сильнее, мой маленький брат, — пьяно протянул Итачи в улыбке. — У… уй-й… ди-и-и… — завыл в панике Саске умоляющим голосом. — Ух-х-о… ди-и-и! — Хах… — Итачи повел головой вниз, всё ещё болезненно шипя от боли. — Прости, Саске, но, мне кажется, мы ещё не закончили одно дело. За дверью послышался очередной испуганный всхлип. — З… за что-о? — с болезненным отчаянием завопил голос Саске. — Ч-ч… ч… что й-яс-сделал тебе-е… — Просто открой эту дверь, отото, — добродушно ответил Итачи, поднимаясь обратно на ноги. В ответ он услышал лишь надрывные всхлипы на грани скрежета. — Ладно. Успокойся немного. Всё же, можно и правда пока оставить брата наедине с собой, всё равно с такой головной болью тянуло разве что блевануть в раковину на кухне, что Итачи и сделал. И ещё раз. И ещё. Ему сразу стало гораздо лучше. Слабость и размытие сознания почти сошли на нет, проясняя ему немного самоощущения. Только во рту был отвратительный вкус, никак не смывающийся водой. Он вычистил пепельницу, поставил стаканы в мойку, собрал шмотки Саске и скинул в его шкаф. А Саске всё ещё плакал. Вероятно, так пагубно на нём сказался алкоголь, превратив его в один сплошной нерв — слабый и уязвимый, совершенно неспособный сопротивляться своим чувствам, что душили его, терзали раскаленным железом: совершенно неясными мотивами брата, словами и собственными выводами. — Ладно тебе, Саске, успокойся и впусти меня, слышишь? — обратился Итачи уже почти трезвым голосом, облокачиваясь на дверь ванной комнаты. — Ничего такого не случилось. Ты всё воспринимаешь близко к сердцу… — Сдохни, — рвано выдохнул голос Саске сквозь рыдания. Брови Итачи взметнулись в совсем небольшом удивлении, и лицо его приобрело такое выражение, будто ему только что сказали захватить с собой на улицу зонтик, а то там дождь. — Не волнуйся, это не заставит долго ждать, — губы Итачи растянулись в какой-то непонятной, снисходительной улыбке. — Это я знаю точно… Это судьба почти всех гениев — рано умереть; я, правда, не из тех, кто стал великим. Поэтому я каждый день живу, как последний, вот и сегодня… — Итачи склонил голову, позволяя всё же проступить на лице унынию. — Ладно, хочешь там сидеть — сиди. Устало вздыхая, он оторвался от точки опоры, делая шаг вперед, как вдруг замер на месте, забывая, как дышать. Веки широко распахнулись, а сердце ёкнуло так больно, что он бы за него схватился, не будь парализован шоком. Во входной двери с характерным звоном громыхал открывающийся замок. У Итачи, казалось, почва ушла из-под ног, а на ладонях выступил холодный пот — даже стены кругом накренились над ним в душном вакууме. Какого. Черта?! Резкой волной жара в их застывшую, замершую во мраке совершенного преступления квартиру ворвался звонкий голос матери: — …О-ох, ну, я же говорю, ту песню надо было записать, — она явно участвовала в каком-то диалоге с отцом. — О, Итачи, — войдя, она резко остановила взгляд на нём. — Чего встал, как истукан, у ванны? — К черту его песню, — раздраженно прорычал отец, сбрасывая ботинки и не давая никому вставить слова. Итачи, казалось, всё ещё стоял в шоке, пустив в линолеум корни. «Я всё убрал?! Убрал. Но вдруг что-то осталось? А если бы я не решил сейчас прибраться? А если бы они вернулись на полчаса раньше?! Черт… — панически пульсировало у него в голове, пока он сиплым голосом пытался поздороваться. — Вся гостиная воняет марихуаной, этот запах сложно с чем-то спутать, но я и обычных сигарет накурил много…». — Но это же песня нашей молодости, ещё с той дискотеки… — начала ненавязчиво спорить Микото, после чего всё же сдалась и со вздохом повернулась к сыну, у которого на лице был написан очевидный вопрос о том, почему они так рано вернулись. — Короче, наш папа как обычно… — начала она пояснять с натянутой улыбкой, но Фугаку её перебил: — Причем тут сразу папа? Если начинать весь этот рассказ, то, очевидно, с Яширо, черт бы его побрал… — он вещал довольно гневно, но вдруг прервался, хмуря брови и прислушиваясь. — Это ещё что… — Саске! — испуганно пролепетала Микото, бросая на пол пакеты и свои туфли. — Сынок, ты в порядке? — спросила она, подбегая к двери, из-за которой слышались изо всех сил подавляемые — тщетно — всхлипы. В нахмуренных бровях, расширенных глазах и поджатых губах читалось безумное беспокойство: её сын был уже довольно взрослый для того, чтобы плакать так, чтоб было слышно. Тот не мог ей ничего ответить, лишь сипло хватая ртом воздух в своей неконтролируемой истерике. — Итачи! — гневно крикнула Микото, оборачиваясь к рядом стоящему старшему сыну, что попытался отойти подальше, не находя себе места. — Это ты снова трогал его? Сколько уже можно издеваться? Ты когда-нибудь повзрослеешь?! — Ничего я не трогал, — отводя взгляд, заверил Итачи. Ногти больно вонзились в ладони. «Ничего себе, именно в такой неподходящий момент у неё вдруг прорезался голос», — уже без тени ехидных усмешек, а с обыкновенным раздражением думал он внутри себя. — Тогда почему он плачет? — с угрозой в голосе вопросила мать, глядя на сына с нескрываемой злобой. Под этим взглядом Итачи замялся, гулко сглотнув. Что на неё нашло? Обычно ей всегда было плевать! Но обычно Саске и не ревел на весь дом. Черт бы побрал этот алкоголь, от которого у подростка снесло крышу. — Не знаю я… — неуверенно начал говорить Итачи, но мать перебила. — Всё ты врёшь, Итачи, — её голос уже и сам срывался. — Господи, вас нельзя оставить одних всего на один вечер! За что мне это всё! — Успокойся, мама, — пробасил Фугаку, вступая в их тесный круг в коридоре. — Нечего тут разводить сопли: у нас тут обыкновенное мужское дело, житейское, — он встал в уверенную позу, складывая руки на груди. — Никаких истерик. Мы тут сами сейчас всё решим. Иди разбирай пакеты. Итачи напрягся ещё пуще. Вот это он попал. Микото ушла, с надеждой глянув на мужа. И тот обратился к двери, за которой всё ещё слышались неконтролируемые болезненные рыдания. — Сын, — энергично обратился он, всё ещё оставляя в голосе военную строгость. — Тебе так нравится плясать под итачину дудку? Ты что, не понимаешь, что только этого всего он и добивается? — Что за… — зашипел Итачи. Давно его гордость не удавалось так задеть кому-то. — Что за бред… — Да, — продолжал Фугаку, не обращая на Итачи внимания, — он от твоей реакции насыщается, получает удовольствие, а ты щедр на то, чтобы её ему дать. Он же на тебе просто самоутверждается. А знаешь почему? — Хватит болтать эту чушь, — выдохнул старший сын, еле удерживая внутри порыв сейчас же прикончить этого раздражающего человека. Что он о нём знал, чтобы так уверенно болтать и внушать это Саске? — Потому что внутри он всё ещё обычный жалкий семилетка. — Ох, — с притворным интересом откликнулся старший сын, — примитивная теория из психологии уровня статьи в журнале. Она бы стоила рассмотрения, если бы хоть когда-нибудь в своей жизни я был жалким, чтобы это самое самоутверждение желать получить. Но мне кажется, факт того, что я сам отказался от многих благ, вроде института, указывает на то, что в самоутверждении я не нуждаюсь. Я нуждаюсь в другом. Фугаку угрюмо сощурился, сверля сына взглядом. Он видел перед собой пускай и далеко не очаровательного, а холодного и потускневшего, но всё же прекрасного в своей мрачности юношу — способного, сильного, умного. Собственного сына. С мертвым взглядом и бескрайней чернотой внутри — внутри зрачков, внутри уставшего, отравленного жизнью сознания. В чем может нуждаться этот человек? Фугаку казалось, что он не хочет знать ответа. — Неважно, в чем ты нуждаешься, Итачи. Твои поступки не оправдать, — сухо и спокойно заявил отец. Итачи сложил руки в карманы джинсов, вяло пожимая плечами. Ему не нужно быть оправданным. — Что теперь ты скажешь Саске? — перевел тему сын, глядя на дверь, стенания за которой прекратились. — То же, что и планировал, — в привычной грозной манере пробасил Фугаку, метнув взгляд туда же. — Саске. Нам с матерью в ваших отношениях с братом никогда не разобраться. Поэтому запомни одно, самое главное, — отец сделал акцентирующую паузу, убирая замок рук с груди. — Не теряй своего достоинства! — заявил он строго, и кулаки его сжались. — И я не говорю о том, что ты не имеешь права иногда сорваться и заплакать, — добавил он уже спокойным голосом, и Итачи нахмурился, видя отца таким непривычным. — Это чепуха. Гордость и достоинство — разные вещи, плевать на неё, когда мы дома. Все свои. А достоинство, — он с нажимом выделил это слово, — это то, что старательно несется тяжким грузом через годы и десятилетия. Может быть, ты никогда не сможешь ответить Итачи метким словом, виртуозно заткнуть его и выиграть спор. Может быть, ты никогда не сможешь победить его в честной драке на кулаках. У него преимущество: он растил тебя и знает тебя лучше себя самого — все твои слабые места у него на виду, и он давит на них без зазрения совести. Но, Саске! — Фугаку приложил ладонь к двери в порыве чувств, в то время как Итачи напряженно удерживал внутри себя воздух и смотрел на отца безотрывно дрожащими зрачками. — Ты можешь просто стать лучше него. Стать лучшим, чем он, человеком. Таким, каким ты сам будешь собой гордиться. И тогда все жалкие потуги Итачи выбить тебя из равновесия перестанут иметь хоть какое-либо значение и вес в твоей жизни. Подумай об этом хорошенько, Саске. Подумай, кем ты хочешь стать. И что тебе нужно для этого сделать. В общем… Не иди тропой своего брата,— отец прикрыл веки и тяжело вздохнул. — Всё, меня заждались телек и ваша мама. Не шалите больше. С этими словами отец ушёл в гостиную, и послышалось бормотание вроде: «Опять навонял, Итачи, черт возьми… ещё попсу какую-то по музыкальному крутят». Итачи казалось, что сегодня его вывернули наизнанку, постирали в машинке, высушили, разгладили утюгом, после чего разрезали на лоскутки и сшили. Он стоял напротив двери в прострации. Совершенно протрезвевший — лишь расширенные зрачки выдавали бы его недавнее наркотическое опьянение, не будь радужка практически черной. — Саске… — сиплым, спокойным голосом обратился он. Без усмешки, без угрозы, без самодовольного взгляда. Так, как он разговаривал когда-то давно. — Пожалуйста, впусти меня, — после чего он ещё тише, но вполне слышно добавил: «Или я выломаю дверь. Ты знаешь, я не шучу». И послышался щелчок. В сумеречный коридор ударила желтая полоска света, становясь всё шире. За скрипучей дверью Саске сидел на стиральной машине, во взятых со змеевика боксерах, футболке и шортах. Он иногда метал на Итачи, молчаливо вставшего у вновь запертой им самим двери, взгляды из-под тени челки и сразу прятал заплаканные глаза обратно. — Почему ты меня ненавидишь? — хрипло спросил подросток после долгого молчания. — Чем я это заслужил? Я ведь никогда не делал тебе ничего плохого. Исполнял все просьбы… всё делал, что ты говорил… В тонкой щели густых и длинных ресниц взгляд Итачи казался ещё чернее, чем обычно, и он просто молчал, не удостаивая младшего брата ответом. — Просто так?.. ты сделал это со мной… просто так? — еле слышным, почти девичьим голосом прошептал Саске, впиваясь пальцами в затылок на уткнувшейся в колени голове. — Нет… — поёжившись, выдохнул Итачи. — Нет. — Тогда почему? — тоскливо всхлипнул Саске, переводя на старшего брата взгляд за завесой черных волос. Итачи откинул голову к двери, увешанной полотенцами, и повернул лицо в сторону ванной, разглядывая лопнувшую голубую краску на стенах. — Я не понимаю, почему ты так расплакался, — отчужденно, холодно проговорил старший. — Что я сделал настолько ужасного? Да, стоило мне врезать, не спорю, но на этом всё. В чем причина так рыдать, Саске? Тебе уже не десять лет. — Просто скажи почему, — процедил сквозь зубы младший, судорожно втягивая воздух. — Мне… было нужно… — Было нужно что? Итачи перевел уставший взгляд на скукожившуюся в единое целое фигуру брата, что обхватил свои колени, глядя то в ответ, то в пустоту. — Не знаю. Близость. Ты, — лаконично отчеканил Итачи безразличным, холодным тоном. Саске поднял на брата покрасневшие влажные глаза, забывая, как дышать. Вода с крана размеренно капала, и эти капли ударялись о пожелтевшую ванну снова и снова, отсчитывая секунды, что братья провели в молчании. — Когда людям нужна близость, — совсем хрипло заговорил младший Учиха, — они обнимаются… говорят теплые слова… вот. Не то, что сделал ты. — Я… — Итачи хмуро поднял лицо к потолку, щурясь от желтого света и разглядывая вентиляционную решетку в стене, — не понимаю всего этого. — Не понимаешь? На бледном лице старшего дрогнули уголки губ. — Не научен. Вновь стало слышно, как мерно капает вода. Саске непонимающе сверил брата взглядом. Тот склонил голову немного вбок. — Не помню, чтобы меня обнимали и говорили мне теплые слова, — пояснил всё-таки он совершенно ровным и повседневным голосом. Веки Саске шокировано расширились, и он отвел свой удивленный взгляд в никуда, в пустоту синеватых стен. Он судорожно и торопливо перебирал пленки своей памяти дрожащими пальцами, глядя, как валятся из рук все события, и сперва он был окутан лишь мутной водой собственной зависти: Итачи лучший, Итачи всё может, Итачи делает, что хочет… но под толщей этой воды было видно, что всюду родители действительно хвалят, обнимают и целуют лишь его одного, а Итачи всегда на каких-то олимпиадах, на учебе, на дополнительных занятиях, в секциях — его даже никогда нет дома, никогда нет рядом в эти минуты. Итачи приносил домой очередную грамоту с равнодушным лицом, и отец говорил: «Как и ожидалось от моего сына», но разве это то, что Итачи желал услышать? Что Итачи желал услышать на самом деле? Может быть, он хотел, чтобы его ценили и без всяких грамот? А хотел ли он чего-нибудь вообще? — Что с тобой? — нахмурился Итачи, видя перемену в настроении Саске. — Мне жаль, что так вышло, — хрипловато ответил подросток. — Зато я не вырос соплёй, — резонно подметил Итачи, на что младшего передернуло. — Мне плевать. — Почему ты всегда такой?! — рыкнул зло Саске, резко метнув на брата опухшие и налившиеся кровью глаза. — Ну прости, — спокойно пожал плечами Итачи. — Но разве я не прав? Нас просто растили по-разному, и поэтому мир мы тоже видим иначе. Я сказал это только для того, чтобы объяснить, почему мне всё-таки тяжело с тобой общаться и почему я тебя не понимаю. — Может быть, это ещё не поздно исправить, — с опасливой болезненностью прошептал Саске, пересиливая колкую обиду внутри. Это было тяжело, но Саске понимал, что иного шанса раз и навсегда всё решить между ними, возможно, не будет. — Я готов, — он спустился со стиральной машины, демонстративно вставая перед братом. — Ты совсем глу… — начал было устало цедить Итачи, но не успел — его и правда заключили в объятия. — Уйди. Саске лишь молчаливо помотал головой, потираясь лбом о грудь старшего. Итачи хмуро вглядывался в макушку брата. Он не мог понять почему, но ему стало неожиданно плохо. Это резко возникшее тепло внутри раздражало своей непривычностью, щекотало трепетной дрожью органы, болезненно стягивало сердце в тисках, эти объятья словно шептали ему какие-то непонятные слова на непонятном ему языке, и Итачи не мог этого вынести, с силой отпихнув от себя младшего. — Почему? — зло шикнул Саске, хватаясь за край машинки, чтобы не упасть. — Что с тобой не так?! — Может быть, всё. — Тебе так трудно быть нормальным человеком? — А я когда-нибудь был похож на нормального человека? — Ну вот и проваливай тогда, зачем пришёл сюда?! — гаркнул Саске, тряхнув кулаки. — Отойди от двери. Я ухожу. — Нет, — отказался Итачи, двинувшись в сторону брата. Подросток же вытянул руки вперед, вставая в боевую стойку. — Не тронь меня! — взвыл разозлившийся Саске, резко перехотевший контакта со старшим братом. Буквально минуту назад он, несмотря ни на что, пересилил себя, пересилил гордость и проявил инициативу, а его оттолкнули, как пустое место, и он был так зол и обижен, до глубины души расстроен, что видеть не желал этого человека. Как всегда чугунная хватка ловко обвилась вокруг тонких запястий, и после недолгих и тщетных попыток вырваться, Саске просто уставился в глаза Итачи, с болезненной мукой окунаясь в их промозглый холод. Вновь капнула вода, немного пошумели трубы, но братья словно попались в ловушку друг друга, не в силах отвести друг от друга глаз и лишь сильнее поглощаясь процессом, приближаясь лицами, лишь бы всё же прочувствовать, всё же понять. Сердце, со скрипом сжимающееся внутри, не унимало боли, как и не унимало этой тяги. — Саске… — тихо проговорил Итачи, мертвыми глазами глядя на брата. — Прости. Младший задержал дыхание, в шоке распахнув веки шире. — Это было в последний раз, — так же тихо, хрипло, но отчетливо заверил старший Учиха, медленно отпуская хрупкие запястья из стальной хватки мощных пальцев с темно-фиолетовыми ногтями. Словно в бреду, ничего не видя перед собой, он торопливо вышел из ванной, покинул в судорожной спешке дом и отправился в объятия ночной улицы, вдыхая её свежесть и прохладу. Не оглядываясь назад. Хотелось бежать. Бежать. Гори оно всё синим пламенем. Разве он желал всего этого? Желал, чтобы так всё вышло, желал этой боли для всех, тяжести этого преступления на своей груди? Нет! Он всего-то устал, забылся, пытался найти что-то, что спасёт его, и… А как всё к этому пришло? Как? В чём он не прав? Почему его никто, никто никак не поймёт?! Почему он один в этом чертовом мире?! Терзаемый собой же, он нашёл укрытие для своей муки в парке, далеко от фонарей — в кромешной тьме. Фигура на лавочке сгорбилась: он опёрся руками о колени и сжал их в цепких пальцах. Мысли спутались, сбились, превратились в улей, и ни за одну он не мог зацепиться, кусая губы. Отчаяние душило его, сдавливало прессом, отчаяние всей жизни — пустой, бесполезной, ненужной. Третий окурок безмолвно летел в урну. Итачи нащупал в кармане пакетик с порошком и, без единой мысли каких-либо раздумий над правильностью и последствиями, принял как смог посредством пары импровизаций. Потирая нос, он откинулся на спинку скамейки, поднял свой измученный взгляд кверху. Свежий воздух наполнил легкие. Пока размеренно пели кузнечики в траве, этот воздух опоил всё жизнью и насытил Итачи легкостью, настолько, что ему казалось, именно такой аромат у слова «свобода». Будто тело, наконец, потеряло всю свою тяжесть, как и душа. Ночное небо расцвело множеством прекрасных, сверкающих, поющих ночными птицами звезд. И Итачи растаял в них. Свободный.
