Глава 7. Руки в карманы, вниз глаза
28 июля 2018 г., 13:50
Начинается новый день И машины туда-сюда… Раз уж солнцу вставать не лень, И для нас, значит, ерунда. © Кино — Муравейник
— Институт Отогакуре вновь провел ежегодную международную конференцию научных деятелей… — доносился далекий хлюпающий в помехах голос дикторши из маленького кухонного телевизора, и Саске заворочался под одеялом, спасаясь хоть куда-нибудь от нагло разрушающих его хрупкий сон звуков. — …собрались ведущие специалисты со всех стран… — Ну ма-а-м, — хриплым страдальческим голосом заныл он, не разлепляя век, — дай поспать… — На время погляди, — бескомпромиссно ответила Микото, ставя чайник, — уже полдень, встать давно пора. Раньше на это заявление он бы и слова не сказал против. Потому что обычно ночью Саске спал. Но сегодня бесконечные мысли, беспокойства, цикличные ловушки одних и тех же отчаянных, постыдных –болезненных — воспоминаний не давали ему уснуть до самого утра. С еле слышным мученическим воем, Саске минут через десять поднялся и, видя перед собой лишь мыльную пелену, потопал в туалет, справлять свою нужду. Ещё проснувшись, он заметил что-то странное, но сейчас, хлюпая голыми ступнями по линолеуму, он осознал окончательно — действие наркотиков прошло, и всё его тело болело, а дырка в заднице ныла так, словно в ней был клинок. Облегчившись, Саске сразу стянул с себя майку и трусы, чтобы принять душ, и увиденное собственное бельё его ужаснуло. Кровь. А он был так пьян тогда, что даже не обратил на это внимания. Хорошо хоть, что мама не увидела. И теперь… ему придётся вручную стирать это. Боже. Он поднял свой тусклый, усталый взгляд на зеркало, и собственное отражение подкосило его окончательно. Синяки. Парочка на плечах, отметина на ребрах… повернувшись, он увидел их и на ягодицах. Подросток подошёл вплотную к холодной поверхности стекла, опаляя его своим дыханием и ничего больше не видя перед собой. Мыслей не было. В носоглотке забились болезненные спазмы, и Саске с силой сомкнул зубы, тщетно пытаясь удержать очередную слезу. Рука не глядя, по привычке, уже потянулась включить воду. «Не ныть, не ныть, не ныть, не ныть…» — мантрой зачитывал он себе бесконечно, но это ни капли не помогало, и горячие дорожки лились по его поалевшему, искривленному в муке лицу, закрытому руками. Будто бы мир рухнул, и кислотная пустота вакуума съедала душу. Всё исчезло, и мир стал пустым, неосязаемым, словно не было под ступнями холодного кафеля — он в бездне. Всё не казалось таким ужасным вчера, пока Итачи был где-то близко, но когда он ушёл из дома, Саске, оставшись наедине с собой, трезвея, начал осознавать произошедшее в полной мере. Его изнасиловал старший брат. Он с удивлением осознал, что ему было совершенно плевать на то, что в его заднице побывал чей-то член, что теперь эта задница ужасно ныла, что на теле болели синяки. В самих объективных фактах для него не было ничего настолько трагично-отчаянного, сродни со смертью, что обычно возникало в душе, когда он слышал слово «изнасилование» где-нибудь в новостях. Это случилось, и сегодня он снова, как обычно, будет мыться, есть… жить. Физическая боль рано или поздно пройдет, это всего лишь анатомический недуг, как ушиб руки — неприятно, но стерпеть можно. Что действительно мучило его, изводило, не отпускало ни на секунду — застывший комом в его глотке безмолвный крик одного и того же яркого воспоминания. Итачи затыкает ему рот и смотрит в его лицо безразличным взглядом. Итачи трахает его, и ему совершенно плевать на его боль. Плевать. Боль в теле ничего не значила. Боль в душе раздирала на куски. Был бы на месте Итачи незнакомец, прохожий в переулке — да, Саске бы было неприятно, ужасно, стыдно и так далее, но это ни разу не было бы так больно, не было бы так пусто, так бессмысленно, так отчаянно. Он пришёл бы к брату, и, нет, не рассказал бы ему, а просто сидел бы в отчаянном состоянии рядом, и Итачи бы посмотрел на него обеспокоенно и спросил бы, что с ним случилось, а Саске бы долго молчал, но Итачи бы выпытал правду всё равно и сказал бы Саске нужные слова, обнял бы его, а потом пошёл бы на улицу, нашёл ублюдка и замочил его, и это был бы идеальный конец для их обыкновенной истории. Но что ему делать, когда тем самым ублюдком оказался именно Итачи? К кому ему прийти и искать ответа? Он один. Его брат, единственная опора и поддержка, совет в любой ситуации, ответ на любой вопрос, его брат, Итачи — его Итачи — умер. Поэтому Саске, плывя в бесконечной прострации отчаяния, чувствовал себя не изнасилованным, он чувствовал себя потерявшим нечто самое важное. Он думал даже, что позволил бы себя изнасиловать кому угодно другому, лишь бы обернуть жизнь так, чтобы Итачи был невиновным, чтобы для младшего он вновь был… просто был. Он ведь хотел его снова попросить прокатиться на байке. Вместе, на целый день. И чтобы Итачи научил его водить где-нибудь на широком пустынном полигоне среди желтого песка под ясным голубым небом. Да и было бы небо хоть пасмурным, Саске было бы совсем плевать. С совершенно безразличным, потускневшим выражением, он ступил в ванную под горячие потоки, стоя долгие минуты в размытых думах о рухнувших планах, невысказанных словах, о, казалось, навсегда потерянной целой жизни, пускай и ещё не прожитой. Эти вязкие, мрачные мысли росли, усиливались и заполняли собой воздух, воду, все краски мира. Но через какое-то время всё же в посеревшем черном взгляде что-то зашевелилось, и он поднял его к потолку, прикусывая губу. Он не мог. Он не мог потерять брата. Только сейчас он понял, как без него было пусто! Вся жизнь — попытка равняться на него, попытка превзойти его, бесконечные навязчивые мысли о нём: Итачи, Итачи, Итачи — и теперь всё?! Он просто не может так. Не может! Саске всегда шёл по жизни легкой уверенной походкой, оглядывая мир вокруг заносчиво и без доли страха, ибо знал, что пока Итачи есть, в его жизни всё будет правильно — пронзительные черные глаза всегда были где-то за спиной и следили за всем, в любой момент готовые перенаправить курс, вычислить препятствие и уничтожить. Он ощущал себя в полной безопасности и не напрягался лишними мыслями и обязательствами. Да, порой брат язвил, издевался, обижал, но потом всё всегда становилось снова нормально. А теперь — что? Он совершил нечто, после чего уже ничего — пустота? «Это всё не Итачи», — Саске помотал мокрой головой, с взметнувшихся волос слетели капли. Он оглядел ванную, и голова вновь наполнялась воспоминаниями вчерашнего вечера. Итачи извинился! Итачи ушёл из дома, мучимый совестью, верно? Итачи был нежен с Саске в самом начале — он, пускай и был в прострации тогда, но кое-что примерно помнил, помнил ласковые поцелуи на всём своём теле. Итачи даже признал, что ему действительно стоило врезать. Итачи признал, что просто хотел человеческого тепла в своей извращенной форме! А почему так случилось? Это всё они виноваты! Да, Саске любил родителей, любил папу с мамой — обоих, но сейчас его затапливала красная ярость: они сделали с ним это. Итачи был добрым и заботливым братом! Он провожал Саске в школу и старался даже забирать с неё младшего брата почти до самого своего выпуска. Саске даже стыдно было вспоминать свои глупые детские капризы тех лет, и как Итачи стоически терпел их, не подымая на надоедливого брата ни руку, ни голоса. До сих пор он помогал Саске с уроками, когда мог, когда было время. И теперь Саске всего этого должен лишиться, с какой стати?! Верните ему его брата! Невольно вспомнился тот жуткий случай, когда Итачи, пьяный, облапал Саске и душил его, но младший Учиха и это попытался замять в себе, забыть, подавить, списать на алкоголь, на что угодно… и всё стало снова хорошо тогда! Да, возненавидеть сейчас было бы самым логичным вариантом, и только бы Итачи сказал ему сделать так, надавил бы получше, надавил бы правильно — он бы так и сделал, но Итачи сказал лишь: «Прости». Да даже якобы ненавидя его, он не мог бы ненавидеть именно по-настоящему, ведь Итачи, тот Итачи, которого не научили особой любви — научил его любви сам. И никакое предательство её не уничтожит — лишь, вероятно, извратит в какую-нибудь маниакальную страсть типа желания мстить. Но жизнь его всё равно будет: Итачи, Итачи, Итачи… Это вечное. — Не бросай меня… — проскрипел скулящий голос в толщах бурных потоков горячей воды. — Я без тебя не могу…***
— Взять бы их всех да отселить на отдельный остров… — бурчал в телевизор Фугаку, недовольно почёсывая пузо в халате. — О, Саске… — Доброе утро, — поздоровался сын, вытирая мокрые волосы и садясь рядом, тоже в халате. Ему хотелось скорее высохнуть да уйти на улицу, чтобы, наконец, остаться в одиночестве. В тесноте дома остаться наедине с собой было невозможно — каждый норовил нарушить личное пространство. — День давно, — угрюмо поправил отец, вытягивая ноги. — Ну что, разобрались вчера с Итачи? Саске сжал в руках влажное полотенце, болезненно щурясь. Хороший вопрос. Разобрались ли? — Вроде да, — всё-таки ответил он то, что было высказать проще всего и с меньшими последствиями. — Главное, как я уже говорил, не бери в голову, — заговорил Фугаку с явным намерением начать душевную беседу. Если Итачи такое раздражало и вынуждало бежать из дома, Саске, наоборот, любил общаться с отцом, поэтому сразу он перевел на него взгляд. — Итачи ублюдок, и я уж не знаю, как он у нас такой вырос. Это всё, знаешь, генетика! — заявил он, взмахнув рукой. — В маминого папашу. Или в деда моего. Черт его знает. Держали его в ежовых рукавицах, а всё равно выросло что выросло. Главное, чтоб и ты таким не стал… Саске поднял к лицу колени, почувствовал, как в заднице кольнуло, но не придал этому значения. Сейчас его душу раздирала другая боль. Жгучая на спрятанных за челкой глазах. Всякий раз, когда он чувствовал эту пропасть между отцом и братом, ему становилось жутко и страшно. Поэтому он не мог слушать дальше и, под предлогом гулянок с друзьями, торопливо оделся и покинул дом. В такие моменты он завидовал Итачи — у него была своя комната, чтобы закрыться ото всех. И сам по себе он был такой — закрытый, неприступный, и непонятно было, какова вообще его жизнь вне дома и что у него в голове. А Саске всегда на виду, все лезут к нему в душу и не дают покоя. Он выходил в такие дни на улицу, думал, что проведет там весь день, как это всегда бывает в кино и книгах, однако его хватало максимум на час, и он возвращался. Но не в этот раз. Сегодня он действительно умудрился в одиночку прогуляться по пригородным лесам и полям до самого вечера. Хотя ему мешала боль, он не обращал внимания. Он старался думать, и чем больше он думал, тем больше замечал растущее внутри себя чувство того, что, закрывая глаза на боль и насилие, быть желанным Итачи ему было действительно… не так уж и плохо, и даже… «Это так странно… — проговорил он внутри себя, останавливаясь посреди широкого полевого полигона, на который прежде хотел позвать Итачи кататься. Рухнувшие планы подтачивали душу. Он поднял голову, вглядываясь в серо-желтое пасмурное небо. — Всю жизнь я ощущаю какое-то одиночество. Но не могу находиться с людьми. Они тянутся ко мне, но в итоге… я даже сам не замечаю, как легко отталкиваю их — мне никто не нужен. Тогда почему же я испытывал это одиночество? Только сейчас я понимаю, — Саске посмотрел на смятую чужими мотоциклами траву и следы шин на грунте. Это могли быть их следы сегодня, а не чьи-то чужие. — Всё потому что они — не ты. Мне не нужен кто-то другой. И поэтому я всё время так страдаю один…». Недостижимый. Лучший. Единственный в мире, кто, несмотря на всю свою омерзительную безжалостность и садизм, не предал бы его. Его отношения с Итачи — бесконечный парадокс безграничного доверия, переплетенного с долей страха, но всё же страх остаться без него, без Итачи, был больше того странного давящего чувства, что он испытывал, находясь с ним. А порой, в особо лёгкие, светлые дни, озаренные редкой, но искренней улыбкой старшего брата — любящей, покровительственной, дарящей чувство трепетного тепла и безопасности — он мечтал остаться с братом вместе навсегда. И чтобы так было вечно… но долго это не продолжалось. Итачи — такой непостоянный… поэтому Саске не имел понятия о том, что же будет теперь, и этот вопрос терзал его больше остальных. Он хотел поговорить с ним и решить всё для себя окончательно. Что дальше? Забыть? Или… Что? Это всё походило на сплошное сумасшествие.***
Когда вечером Саске пришёл домой, в ванной его ждало ещё одно неприятное событие. Раздевшись, чтобы принять душ, он увидел кровь на своем белье. Не хотелось этого признавать, но последствия вчерашнего были всё же нешуточными. Душу сжал страх совершенно неизвестной и, главное, постыдной проблемы, с которой не обратиться ни к кому! Он же не может объяснить, почему у него там кровь, никому — ни родителям, ни врачам… что ему теперь делать? Вдруг он умрет? Заражение — и всё. Там ведь вовсе не стерильно. Черт. Это было действительно страшно. И как ему теперь быть? Вопросы разрывали его один за другим в шуме бесконечной паники. Естественно, он не нашёл никого другого выхода, кроме как… — Нии-сан, — Саске, уже помывшийся, с мокрыми волосами, полотенцем на плечах и влажной чистой большой футболкой на теле, неловко заявился к брату в комнату, который только пришёл с работы и завалился спать. Сердце подростка сжималось от непонятной боязни, ладони похолодели от пота. Он вглядывался в лежащего на кровати брата, пару раз с удивлением переводя глаза на раскиданные по полу вещи. Итачи никогда так не делал. Только если совсем до жути уставал. — Нии-сан… — М, Саске… — Итачи заворочался, даже не поворачивая к вторженцу головы, его слабый голос выдавал совершенную разбитость. — Прости… давай завтра… Саске вздрогнул, резко закусывая губу и сжимая кулаки. «Завтра». Его снова откладывают на потом, как ненужную помеху. Это до ужаса злило, но он постарался убедить себя в том, что брату и правда плохо. — Только пообещай. Это важно, — твердо проговорил подросток, вглядываясь в силуэт Итачи с усилием. Задница всё ещё саднила, и всё, что ему было нужно — хотя бы маленькое словечко поддержки, что дарует ему надежду. Он минуту простоял в темной комнате, ожидая ответа, но услышал вскоре лишь сопение. Ощущение в сердце было такое, словно оно каменеет и крошится. Покрывается трещинами с каким-то глухим звуком в полной пустоте мрака.***
Итачи с трудом мог припомнить, когда в последний раз испытывал состояние такой жуткой истощенности. Он был рад, что сегодня у него выходной, потому что о том, как смог бы встать сегодня и пойти куда-либо, не имел понятия. Всё, чего он хотел, глядя этим утром в потолок, — еды. Как можно больше и в любых вариациях. Даже ненавистное мясо бы сошло. Обдолбавшись всякой дрянью, он даже не подумал о последующем отходняке. Как глупо. А ведь так хорошо вчера работалось. Точнее, это если закрыть глаза на факт того, что Какаши назвал Итачи наркоманом, увидев его непривычную энергичность, тремор и явную нездоровость поведения. Повезло ещё, что в темно-карих глазах было не разглядеть широкие зрачки, иначе работы он бы точно лишился. Тут всё же решил выехать на привычном «не пойман — не вор». Оставалось только надеяться на то, что случай скоро забудется, ибо лекции о наркотиках он всё равно не избежал. — Сейчас подростки все садятся на иглу там и тут… или на порошок. Хотя бы ты, Итачи, не гибни в этом всём. Какая им разница? Это только его дело. Он же выполнял свою работу? Выполнял, даже клиентам улыбался, а им всё опять не так. Достало. На кухне Итачи ожидаемо застал младшего брата, что просто лежал на своем диванчике и глядел в потолок. Ах да. Ещё одна непривычная деталь в его жизни, которая отныне будет с ним до конца, и пора бы научиться с этим жить: он изнасиловал своего младшего брата. О чем бы сейчас важнее было думать: об этом или о работе? Честно говоря, в своей кокаиновой эйфории о Саске он пускай и думал, но лишь в ключе «да всё будет хорошо». Но вот сейчас, увидев его, встретившись с его непривычно затравленными, измученными глазами, он осознавал всё по-новому. Чувства нахлынули на него волной. Просто чувства — неясные, тяжелые, хаотичные, сбивающие с толку. Но поверхность не колыхнулась, не пошла рябью — руки всё так же просто наливали себе чай. Как это было всегда — каждое утро, каждый год… И словно бы ничего не случилось. — Утро, Саске, — поздоровался Итачи, беря чайную ложку и насыпая себе щедро сахар в кипяток. — Утро, — сухо отозвался подросток, присаживаясь и шипя при этом. Что это с ним? — Ты помнишь, ты мне обещал? — Что обещал? — беспечно спросил Итачи усталым голосом. — Что уделишь мне немного времени. Надо поговорить. Если честно, Итачи не помнил. Он вообще слабо представлял, как дополз домой вчера. Когда организм под действием наркотика исчерпал все свои ресурсы, он, казалось, еле мог шевелиться. — Давай поговорим, — пожал плечами Итачи и открыл холодильник в предвкушении еды. Он в жизни никогда так сильно не желал объесться прямо с утра. Вскоре он уже нарезал бутерброды. — А родители не дома? — Нет, мы одни. — Хорошо… — тихо прошелестел голос Саске и утих. Итачи жевал хлеб с колбасой и разглядывал замявшегося брата. Пауза затянулась, это раздражало. Понятное дело, речь пойдет о произошедшем. Но Итачи понятия не имел, что тут ещё можно было добавить к прошлому разговору. — Саске, — раз уж младший не говорил, Итачи решил начать первым. — Я понимаю, что ты меня уже не простишь, и не нужно. Я не знаю, что ещё тут можно добавить. — Мне больно, — тихо выдохнул Саске с трудом вытянутое из себя признание. Итачи убрал бутерброд из руки, дожёвывая откусанный кусок и глядя на пластмассовую сахарницу пустыми глазами. — Я в курсе, что я виноват, — безразличным тоном проговорил он, — ублюдок, или как там ещё отец меня обычно называет… — Нет, у меня… — перебил его младший, съеживаясь и напрягая мускулы на лице, — болит там… — Там? — Задница болит у меня! — прошипел Саске, раздраженно вскидывая голову. — Что мне делать, Нии-сан?! — прокричал он и затем резко понизил тон до шёпота: — И кровь… идёт… — Кровь? — испуганно выдохнул Итачи, резко начиная воспринимать ситуацию серьезней. Саске кивнул, не подымая глаз на брата. Вновь воцарилось молчание. Взгляд Итачи растворялся где-то среди магнитов на холодильнике, ничего не различая. Поток мыслей метался от паники к прострации вспышками, рука сжалась в кулак на столе, после чего он выдал лишь жесткое «ясно» и поднялся, оставляя недоеденную еду, после чего скрылся в своей комнате с одной лишь целью найти телефон и позвонить. Наконец-то оно пригодится. Хотя лучше бы не пригождалось. Выражаясь довольно общими фразами, он смог окольным путём донести до Цунаде, что ему нужен хороший специалист, и, к большому сожалению, выяснил сперва лишь то, что к необходимой области она не имеет отношения и по собственным врачебным принципам лечить то, что хорошо не знает, не полезет. Но всё же он смог добиться того, чтобы она направила его туда, где ему помогут, и, главное, частно. — Сейчас он как раз практикует только частным образом и моей просьбе не откажет, ибо должен мне услугу, — уверенным голосом вещала она по телефону. — Я поговорю с ним и перезвоню тебе. У него есть дом в Конохе, так что приезжает он сюда часто. — Есть дом? — нахмурился Итачи. — Он что ли один из твоих знакомых больших шишек? Мне нужен обычный врач, Цунаде-сан. — Хм? — на том конце провода прозвучала усмешка. — Я-то думала, у тебя более трепетное отношение к младшему братику, и тебе наоборот нужен именно самый лучший… Но раз так, то могу попросить кого-то из знакомых в поликлинике… — Нет, — покрутил он головой, пускай и находился в комнате один. — Вы правы. Пусть лучше так. При мыслях о врачах из городской поликлиники, что смотрят обычно на пациентов пустым скучающим взглядом, после чего выписывают пару рецептов на авось и с каким-нибудь язвительным комментарием выпроваживают за дверь, особо не думая над правильностью поставленного диагноза, он действительно решил, что идея Цунаде лучше. — Сейчас он больше занят сферой образования и наукой, но первоначально занимался именно проктологией, — начала выдавать общую информацию о специалисте Цунаде. — Я ему доверяю. — А кто это? — Ректор Отогакуре. «Что?!» — У Итачи даже отвисла челюсть от такого заявления. — Ректор одного из самых престижных университетов страны примет моего младшего брата в частном порядке в свой выходной у себя на даче? — Не стоит так раздувать эту ситуацию, ему приходится делать это довольно часто. Вероятно, помимо твоего брата, он в тот же день примет ещё несколько человек. Что ж. Ладно. Звучит странно, но раз уж вся эта ситуация лежала виной на Итачи, он решил, что должен обеспечить брату из неё наилучший выход. Поэтому он согласился.***
К счастью, Цунаде смогла выбить приём этого врача аж на следующий день. Итачи прежде и подумать не мог, насколько велики были у этой женщины связи. А ведь по ней совсем не скажешь. Во всяком случае, он был чертовски рад, что всё пошло так гладко. Когда он увидел дом этого лекаря, понял, насколько неуместным было слово «дача» в прежнем диалоге с Сенджу. Он, конечно, догадывался, что там будет не маленький ветхий домик с огородом и туалетом на улице — рассчитывал на коттедж… но это было похоже на виллу. Высокий забор с имитацией камня, незаметно обвитый колючей проволокой, продвинутая система безопасности, большой сад, бассейн и огромный дом встретили Итачи и Саске в пункте назначения. Итачи уже пожалел, что пришёл. Всё это было нелепо. Нелепо было идти на медицинский осмотр в подобное место. Почему жизнь постоянно бывает такой несуразной? Ещё вчера Итачи и подумать не мог, что когда-нибудь ближайшие годы окажется на таком участке. В этом обособленном от остального общества мире. Почему-то хозяина он уже заочно невзлюбил. Чтобы врач так поднялся на перестройке, одними "безобидными" варёными винтами точно не обошлось. В ту эпоху, в которой Итачи жил, представить себе деньги, не обагренные кровью и чужими слезами, было слишком сложно. Их встретила и проводила в его медицинский кабинет прислуга. Это была светлая комната с евроремонтом, очень похожая на больничный кабинет, но всё же более уютная и обжитая. Отношение к медицине выдавала только кушетка и наличие какого-то странного кресла, которое Итачи видел впервые. Лекарь, конечно же, не сидел за столом, пописывая бумажки, а располагался в пышном и удобном кожаном кресле, почитывая книгу. Его андрогинная внешность сразу сбивала с толку. «Давайте-ка уясним, — скептично заговорил внутри себя Итачи, хмуря немного бровь. — Врачи — это обычно все на одно лицо ничем не примечательные люди. А этот… Он вообще и правда врач? Этот фирменный костюм с темно-фиолетовой рубашкой, длинные волосы… Ладно у меня такие, я-то студент, а не крупная шишка в сфере образования… В общем, у меня есть различные стереотипные теории о том, почему свою карьеру он начал с осмотра чужих за-…». — Доброго дня, — он поздоровался первым, сбивая мысли Итачи. — Здравствуйте, — ответил Итачи, после чего Саске поздоровался вслед за ним. — Вы, должно быть, Орочимару? — Именно. А вы от Цунаде. Потому что никто другой не смог бы меня вытащить прямо с семинара, — улыбаясь немного надменной, гадкой усмешкой, вполне безразличным голосом проговорил врач. — Как я понял, лечить будем самое юное создание, — он перевел взгляд на Саске, что в привычной манере смотрел исподлобья в ответ. — А вы ему кто? — Старший брат, — почти что гордо ответил Итачи, будто это даёт ему неограниченный спектр привилегий, как он привык для себя думать. Однако… — А где же родители? — вопросил Орочимару с каким-то упреком. — Старшему брату тут делать нечего. — У нас деликатная проблема, — совершенно спокойно произнес Итачи, внутри себя, однако, начиная неимоверно раздражаться. — Проблемы проктологии всегда деликатные, и именно поэтому решаются с официальными опекунами, — зачитал доктор, как по книжке. — Но мы не в поликлинике, а на частном приёме, так что какая разница? Они не смогли. Орочимару заинтригованно выгнул бровь, скрещивая руки на груди и откидываясь на спинку кресла. — Что ж, пока что присаживайтесь на кушетку, — заговорил он таким тоном, что было видно сразу, что он уже что-то для себя решил и задумал, и это Итачи явно не нравилось. — Итачи и Саске, верно? На что жалуемся? — Задница болит постоянно и пару раз немного кровоточила, — с изо всех сил подавляемым смущением уверенно высказался Саске тем самым нагловатым тоном, какой он использует в общении с людьми, выходя за пределы квартиры. Итачи, впрочем, всегда в некоторой степени умиляла эта черта. — И из-за чего так получилось? — спросил Орочимару без какой-либо насмешки или осуждения, но с явным намеком на то, что уже догадывается и что лучше не вилять — его золотистые глаза будто бы видели Саске насквозь. — Меня… — Саске замялся, поджимая губы и бледнея. Он напряженно уставился в собственные колени, не находя слов. Точнее, находя, но не решаясь их вымолвить. Присутствие брата сейчас его нервировало до невозможности. — Его изнасиловали, — легко констатировал Итачи совершенно бесцветным голосом, ни капли не меняясь в лице. — Вот как, — без доли удивления ответил доктор, словно просто ставя себе галочку в уме. — Тогда вы не здесь сейчас должны быть, молодые люди. У меня нет печатей для заверения документов экспертизы в полицию. С этим нужно идти в государственные учреждения. — Мы пришли именно за лечением, — ответил Итачи. — Экспертизу уже провели. Саске на секунду недоуменно глянул на брата, но, быстро поняв, что к чему, сделал вид, что тот не сказал ничего необычного, и всё так и есть. — Что ж, — выдохнул Орочимару, подымаясь, — тогда старшего попрошу подождать за дверью. Итачи поднял на доктора испытующий хмурый взгляд, но вскоре всё же повиновался, пока тот уже шуршал возле какой-то тумбы склянками. — Прежде бывал на таком кресле? — беспечно спросил доктор, не отрываясь от копошения в звенящих баночках и инструментах. — Нет, — Саске поглядел на странное кресло с полным недоумением и страхом. Он уже догадывался, как именно всё будет проходить, и это не нравилось совершенно. Хотелось умереть от стыда. Он весь день сквозь жуткое неприятие еле как готовил себя к тому, что будет показывать свои болячки, лёжа на кушетке, а не вот так вот. — Снимай джинсы и трусы, складывай на кушетку и садись. Саске начал неловко раздеваться, подавляя в себе стыд изо всех сил. Он на приёме у врача. Перед ним врач. Он уже этих задниц пересмотрел столько, сколько Саске себе и представить не может, верно? — Не волнуйся, Саске-кун, я уже задниц пересмотрел столько, сколько ты себе и представить не сможешь, — с легкой усмешкой повторил его мысли Орочимару, натягивая латексные перчатки на руки. — Причем последние годы мне достаются лишь старики-политики с геморроем, а тут хоть какое-то разнообразие, — довольно проворковал он. — Так-с, теперь клади лодыжки на подставки. Саске ощущал себя очень странно, лежа на этом проктологическом кресле и глядя в потолок. Он уже раз пятисотый за день задал себе гневный вопрос: почему Итачи такой уёбок? Вопрос, конечно, был сугубо риторический и потом сразу перетекал в обычное: «Ну почему всё случилось именно так? Почему моей заднице нужно было обязательно где-то порваться?». — А теперь расслабься, — проговорил Орочимару, и Саске ощутил у входа в анус что-то холодное и скользкое. — Будет неприятно, но потерпи, — смазанный палец в латексе проник внутрь, и Саске зажмурился, проклиная всё на свете. — Так больно? — Да, больновато. — А так? — Так не сильно… Ещё минут пять Орочимару продолжал свой осмотр, используя разные инструменты и прощупывая стенки. Затем внутри Саске вновь оказались его пальцы, и он даже ощутил, что именно ему прощупывают. Черт возьми. Если он возбудится на приёме у врача — можно будет окончательно стреляться. Зачем его щупают не там, где болит? И боль уже отходит на второй план… — А кто это сделал, Саске-кун? — невзначай спросил Орочимару, но всё же было видно, что тон его изменился и перестал был врачебным. — Что? — подросток растерялся. — Не что, а кто. Кто этот зверь? У тебя синяки по всему телу, — продолжал говорить он своим странным, каким-то змеиным голосом, всё ещё продолжая двигать пальцами внутри. Саске был в полном замешательстве от того, что с ним заговорили на такую сложную, тяжелую для него тему, сбивая при этом с толку туманящими разум фрикциями внутри — мысли путались и превращались в кашу. Ему казалось, что врач делает это специально. Специально морально давит на него вопросами именно во время осмотра: чтобы сложнее было солгать, утаить, отвертеться. Скорее всего, так и было. — Какой-то мужик… — выдохнул сипло Саске, гулко сглатывая, — в подъезде ночью, — проговорил он, наконец, ту примерную версию, что придумал заранее, ожидая такого вопроса ещё задолго до прихода. Перед глазами уже плыло от того, как смешались в голове беспокойные и тревожные чувства: подступающее возбуждение, страх, стыд, неловкость под чужим испытующим взглядом и общее отвращение ко всему вокруг. — Странно, — проворковал доктор, вынимая, наконец, пальцы и протягивая Саске салфетки. — Обычно после таких случаев всё в разы хуже. Тебе повезло. Никаких швов не нужно. Только кое-какая диета и мази. Саске облегченно вздохнул. — Ясно. — Одевайся, я выпишу тебе рецепт и потом поговорю немного с твоим братом наедине. Саске немного напрягла такая перспектива, но в итоге он лишь пожал плечами, выслушал рекомендации по лечению и вышел за дверь, находя брата взглядом в гостином зале напротив. Всё это время Итачи стоял напротив кабинета, опершись на колонну, сложив руки на груди и пронзая дверь своим мрачным ледяным взглядом. А ведь рядом стояло пустое кресло и журнальный столик. — Он хочет теперь поговорить с тобой. Итачи молча прошёл в кабинет. — У Саске-куна незначительная анальная трещина, которая скоро заживёт, — начал объяснять Орочимару, когда Итачи сел напротив его кресла. — Я выписал ему лечение, его нужно строго придерживаться. Потом следующий приём — контрольный — где-нибудь через неделю. Вот только я улетаю на конференцию, так что можете сходить и в обычную поликлинику. — Ясно, — прикрывая глаза, ответил Учиха. — И ещё кое-что, — мужчина деловито сплел пальцы в замок на животе и оперся локтями на подлокотники пышного кожаного кресла, чуть склоняя голову вбок. — Вам стоит быть настороженнее. Итачи нахмурился, пронизывая врача тяжелым вопросительным взглядом черных глаз: — В каком смысле? — Это сделал не незнакомец, — пожал плечами Орочимару. — Скорее всего, кто-то из близких людей. Может быть, учитель, родственник. У Итачи глухо стиснуло в груди, и пальцы рук дрогнули от резко нахлынувшего тревожного чувства. Умом он понимал, что раскрыть его самого этот доктор точно не сможет, и никто не сможет, никто не докажет, но чертовы нервы начали долбить по вискам и обливать ладони холодным потом просто инстинктивно. Еле как он был способен унять это иррациональное беспокойство. — С чего вы взяли? — сухо выдавил он из себя. — По характеру повреждений, — беспечно ответил доктор, проведя по воздуху ладонью, будто у него спросили самую очевидную вещь. — Обычно, ко мне с таким состоянием приходят миссис «мы с парнем немного переусердствовали во время анального секса». Только синяки на теле Саске-куна выдают, что это было действительно изнасилование. Но над ним явно не пытались наспех надругаться в подъезде. Обычно у этих историй исход гораздо более плачевный. Так что… — мужчина поменял местами скрещенные ноги, в задумчивости глядя на носки домашних ботинок, — если хотите найти подонка, Итачи-кун… — золотистые глаза взметнулись к черным льдинкам бездонных глаз Учихи, — думайте и действуйте… Вы его найдете.
