Глава 8. Полгода пасмурно с прояснениями
19 августа 2018 г., 10:27
Когда я вижу, как ты танцуешь, Малыш, ты меня волнуешь, Когда ты смотришь так серьезно, Малыш, я тебя люблю. Когда ты робко меня целуешь, Малыш, ты меня волнуешь. Но не могу, не могу, Извини, не могу. © Кино — Малыш
Итачи, идя по извилистой и тернистой тропе юности так же неуклюже, как и все люди когда-то, очень медленно приходил к осознанию того, что, несмотря на всю свою гениальность и некое превосходство над многими в тех или иных областях, он имел одно очень вредное качество, которое сводило всё на нет. Распаляясь на глобальные вещи, он забывал о мелочах. Фатальных мелочах. Так и сегодня, то есть на следующий день после осмотра Саске у Орочимару, он пришёл на работу, как обычно, уже еле как забив на всё и с усилием воли выбросив странные намёки врача из головы. Он был настроен работать, работать и только работать. Он понимал: чтобы вся эта тяжелая, отвратительным грузом висящая на нём ситуация прошла, необходимо было просто её отпустить. Даже Саске её уже отпускал потихоньку, оставалось лишь Итачи, наконец, влиться в прежний ритм жизни и постепенно вернуть всё, как было. Но, несмотря на желание Саске, несмотря на желание Итачи — жизнь больше не хотела перестраиваться. Если они и пытались закрыть глаза, отвернуться, забыть, то окружающие, наоборот, неосознанно сотрясали ил с донышка, окрашивая жизнь в мутный цвет, и они вспоминали всё снова. Для Итачи эта тряска зародилась от простого дружеского хлопка по плечу в начале рабочего дня, в подсобке. — Э-э-эх, Итачи! — крайне энергично протянул Какаши, пока Ямато стоял с ним рядом и улыбался гаденькой довольной усмешкой. — Мужи-и-ик. — Э? — Итачи недоуменно выгнул бровь, совершенно не понимая, о чем речь. Только что он думал только о том, в чем взаимосвязь между шинами Nokian Tyres и телефонами Nokia и что если вдруг весь ВВП Финляндии держится чисто на этой корпорации… — Тут не просто кошечка, — проворковал Ямато, выразительно глядя на предплечья Итачи. — Не меньше, чем тигрица. — Ха? — ещё более недоуменно выдохнул Итачи и почувствовал, как в сердце кольнуло. Так как он ещё не отошёл от ситуации с Саске до конца, в его душу уже запросто закрались не лучшие мысли и настойчиво заскребли, как бы он ни пытался их унять. Они с коллегами стояли в просторной подсобке, поэтому, пересиливая себя, он начал поворачиваться к зеркалу, бесконечно зачитывая под себя отчаянное: «Нет, нет, нет! Только, пожалуйста, не… — его глаза остекленели в холодном ужасе, — …это». Боковая сторона предплечья была вся в ссадинах и синяках, что на правой руке, что на левой, и увидать это можно было в зеркале, только если покрутиться. А крутиться перед зеркалом Итачи последние дни времени явно не имел, поэтому совершенно ничего не замечал! «Чёрт возьми… Саске… — Итачи был в полной прострации. — Чёрт». На следующий день после того, как всё случилось с Саске, Итачи пошёл на работу в футболке с длинными рукавами, да и окружающих больше волновало его странное обдолбанное поведение, нежели сексуальная жизнь. Потом выходной он провел дома, и родители, если что-то и заметили, не стали что-либо говорить из элементарной неловкости — в случае с мамой — а отец просто как обычно был слишком пьян, чтобы различать такие вещи. Саске был весь поглощен произошедшим и вообще в лицо Итачи не смотрел, не то что куда-то на заднюю сторону предплечья. А потом они пошли к Орочимару. И если вчера Итачи ломал голову над тем, что же всё-таки имел в виду доктор, явно на что-то намекая, теперь у Итачи не оставалось сомнений: этот чертов великий гений запросто сложил в голове два плюс два, вывел неизвестное и щёлкнул сие простое уравнение, как орешек. «Убейте меня…». Теперь в этом мире был ещё один третий человек, догадывающийся о том, какое преступление совершил Итачи. Но… «Вот именно, что догадывающийся, — пытался он себя успокоить, умывая лицо в туалете холодной водой. Вскоре мокрые черные глаза свирепо вглядывались в своё отражение в зеркале. — Он ничего не знал наверняка, поэтому и выражался так непонятно, провоцировал исподтишка тут и там, но я-то не повелся. Значит, ничего на меня у него нет. Никто ничего не докажет! Нет улик! Из свидетелей только Саске, ему никто не поверит, если что. Моей спермы в нём нет, а на этом, в общем-то, и всё. Кто докажет, что это я? Его синяки уже почти прошли, побои он не снял. Да и не пойдет он в ментовку — пилить шею, на которой сидит… хах, — Итачи вытер лицо личным полотенцем, которое было у каждого работника в туалете. — Хотя мама-то наверняка тоже видела его синяки… Не паниковать, не паниковать… боже, как я устал. Как мне обслуживать клиентов в таком состоянии? — Итачи тупо уперся ладонями в раковину, опуская голову. — А если… если всё-таки Орочимару что-то сделает? Если он пойдет в полицию, и они поверят, и меня… посадят. Саске ещё нет восемнадцати — раз, изнасилование — два, алкоголь — отягчающее — три. Тут минимум десять лет». Итачи сжимал потрескавшуюся раковину и не мог противиться бесконечным навязчивым образам того, как дело гремит на весь город, как его садят в тюрьму, как идёт постыдный суд, на котором все — мать, отец, Изуми, Шисуи, Какаши, Ямато, Цунаде и, главное, Саске… Как мать и Изуми плачут, говорят, что Итачи никогда таким не был, что они не понимают, как он таким стал, что ему, должно быть, нужна психиатрическая помощь; как во взгляде Шисуи темнеет серая пелена разочарования и жалости, как отец поддакивает прокурору и говорит: «Генетика-генетика, что с неё взять! Это всё не наша вина, это у него всегда было что-то с головой! Мы его, знаете, растили как мужчину, всегда, всегда в ежовых рукавицах, а он — ну поймите, гений, а рядом с гениальностью всегда вместе шагает сумасшествие, вы только посмотрите на него…». Как Саске будут мучить постыдными вопросами: «А где тебя трогали? А почему ты согласился с ним выпить? А тебе не кажется, что ты сам виноват, мальчик?» — и Итачи тогда убьёт собственного адвоката — задушит. Ну, попытается. И его посадят, отправят на годы в колонию строгого режима. И город наполнится множеством мерзких слухов в тысяче надменных голосов, как облаками миазмов — о нём, о его загубленном таланте, о его «родителях-алкашах» и как-же-так-получилось-был-такой-умный-хороший-мальчик-починил-мне-коробку-передач-год-назад. Противно было думать об этих презрительных взглядах с долей снисхождения. Но это всё — о нём, это было не самое страшное. Ему будет уже плевать там, в заточении в вечном аду. Но тут, на земле, останется Саске! Саске — без его поддержки, без его контроля! Один наедине с толпой людей, которые при взгляде на него думают лишь о том, как подростка изнасиловали, думают с праздным любопытством о его горе, упиваются его страданиями, жаждут узнать о Саске побольше: а как так вышло? А что теперь? Саске долго не сможет завести девушку, не сможет оправиться от позора — все, все будут знать постыдную истину о нём, его репутации навсегда конец. Завести друзей, завести возлюбленную или, хуй с ним, возлюбленного — всё усложнится в разы, ибо каждый человек при взгляде на Саске будет думать лишь об одном — о том, как его… «опустили». Именно так это будут называть его сверстники, те, что завистливо ненавидели его всегда и лишь ждали такой прекрасный повод отыграться. О, если бы только Итачи удержал тогда свой член в штанах! Вот стоило оно всё того? Стоило оно этих мук вины, страха, паранойи, страданий? Стоило оно этого позора, этой ненависти к себе? Стоило оно психики Саске? Ни черта. Совершенно. Ни капли. Невольно вспоминалась знаменитая книга… «Милый читатель должен понять, что странник, обладающий нимфеткой, очарованный и порабощенный ею, находится как бы за пределом счастья! … невзирая на ее гримасы, невзирая на грубость жизни, опасность, ужасную безнадежность, я все-таки жил на самой глубине избранного мной рая — рая, небеса которого рдели как адское пламя, — но все-таки рая». Набоков — лжец! Где этот рай, хотя бы со всякими рдеющими небесами? Стоит совершить действительно тяжкое преступление, помимо каких-то унылых мелких краж, как ты попадаешь в самый настоящий ад! Ты можешь быть вором, можешь бить людей, можешь мошенничать, обманывать, да хоть убить кого-нибудь — рано или поздно тебя поймут, оправдают, кто-то закроет глаза, но никто никогда не станет понимать и принимать того, кто изнасиловал младшего брата, никто никогда не протянет ему руку, а такие же как он люди — они, он знал по себе, психопаты с нулевым уровнем эмпатии, им просто плевать на таких же больных. Итачи не мог выносить хоть малейшую возможность того, что его разлучат с Саске, отправят в тюрьму… да просто того, что Саске будет помнить об этом случае всю жизнь. Как эти чертовы насильники живут на свете? В туалет уже застучали недовольные, но Итачи не поднимал головы к двери — дрожащие пальцы прыгали по узким клавишам телефона, набирая простое СМС Дейдаре: «Есть чего?»***
Муки ожидания какой-либо кары в крайне редких перерывах на наркотическую эйфорию длились довольно долго — недели, месяцы — пока Итачи не понял, что ничего не будет. Судя по всему, этот Орочимару, как и полагается деловой персоне высших слоёв населения, хер клал на чужие преступления, вот и всё. Когда Итачи понял, что третий свидетель ни капли не заинтересован, что Саске выбрал всё забыть, а следы преступления давно смыты с их тел, он успокоился и постарался жить, как раньше. Хотя, конечно, «как раньше» не получалось. Во-первых, поведение Саске стало каким-то странным. Сложно было даже сказать, что именно было не так: вроде бы и ничего, а вроде бы и всё. Может быть, это было то, что называется подростковым познаванием сексуальности, но если раньше Саске всюду ходил в потёртом и поношенном, теперь он одевался покрасивее даже дома, однако, опять же, в несоразмерные его телу большие майки, открывающие слишком много, а также несоразмерно маленькие шорты, которые тоже открывали слишком много. Причём, вероятно, лишним было сказать «даже дома», потому что одевался он так ИМЕННО дома, а на выход — как получится. Хотя порой он и для выхода проявлял все чудеса стиля, и, о боже, носил невероятно идущие ему черные или белые рубашки, расстегнутые на пять пуговиц, да с какой-нибудь цепочкой… Мама всё настойчиво вынюхивала, когда ждать гостью, на что Саске лишь, как обычно, нервно фыркал, жал плечами и, смущенно глядя в пол или в книжку, буркал «никогда!», на что мама хохотала и трепала его по макушке. Зато вот Итачи было не до смеха. Его брат одновременно будто бы и вырос в плане общем, но регрессировал куда-то в детство в плане их отношений, становясь каким-то навязчивым и злоупотребляющим умилительным словом «Нии-сан» уже на явно нелегальном уровне. Порой он приходил откуда-то вечером, в этой своей рубашке — да, расстегнутой на, черт возьми, всё те же пять пуговиц — на шее сверкала подвеска, задница плотно обтянута в джинсы, а в глазах непонятное желание — молчаливое, но тягучее, чуть ли не истязающее его. Он просто вставал напротив Итачи где-нибудь на кухне, откидывался спиной к холодильнику и всматривался в кушающего за столом старшего долго, долго до неприличия, и до неприличия страстно и невинно склоняя голову вбок и будто ожидая чего-то, но Итачи не делал ничего в ответ. Порой старший Учиха и сам не понимал, то ли притворялся безразличным к брату камнем, то ли и в самом деле им был, потеряв интерес. Инициатива Саске (до безобразия хитрая и скрытная, между прочим, и не заметная окружающим ни капли) почему-то не трогала его, была ему не особо понятна, и он просто продолжал своё дело: наливал чай, употреблял пищу, а Саске тогда начинал задавать вопросы… «Где ты был?», «а что делал?», «а какие планы?», на что Итачи отвечал, обычно, в разных формулировках одно и то же: «Не твоё дело», «не твоё дело», «не твоё дело». Тогда Саске дулся, расстраивался, и Итачи тоже расстраивался, что расстроил Саске, и тогда он пил, а когда он пил, то безо всяких провокаций и хоть намека на них срывался сам. Это, наверное, уже стало для них традицией: он приходил на кухню ночью, к уже спящему младшему, смотрел на него, проводил невесомыми пальцами по волосам, наслаждался ангельской безмятежностью подростка, тонул в нахлынувших тёплых чувствах, разрывающих грудь, и приникал к нему в исступлении — вплотную лицом к его макушке, потом щеке, потом губами к шее, и всё в каком-то мутном трансе болезненной эйфории. Он целовал его лицо, и тот, морщась, открывал глаза и сонным, мученическим голосом бессердечно заявлял: «Фу, от тебя несёт… перегаром», — но потом улыбался какой-то странной усталой улыбкой, принимающей, искренней, и обнимал его, и даже гладил, а потом незаметно для себя засыпал обратно. Цветущей алыми красками осенью Итачи исполнил желание Саске и повез его на песчаный полигон, окруженный сосновым бором. Сияющая улыбка младшего Учихи, казалось, вопреки всем законам природы, могла призвать весну вместо зимы в их засыпающие края. Он схватывал всё на лету, и это невероятное чувство первого вождения байка возбуждало его всего так, что он краснел и тяжело дышал от экстаза. Итачи, конечно, знал, что это просто по первости, но всё равно поражался тому, насколько же у него впечатлительный младший брат. Поражался, восхищался и тоже заражался этой судорогой возбуждения. Он хотел Саске в такие моменты больше, чем когда-либо, хотел до безумия — упиться этой его эйфорией, поглотить её, поглотить эту радость, этот заливистый смех, этот сверкающий взгляд черных глаз! Только лишь повалить его в траву и трогать, мять, ласкать, щекотать везде, быстро, отрывисто, хищно, вызывая всё больше и больше эмоций в брате, чувствуя его. И также он не мог двинуться, не мог сказать хоть слова — настолько он был поглощен видом и настолько боялся спугнуть его и испортить всю картину. Потом, когда тренировка была окончена, Итачи на какой-то полянке в лесу бросил свою кожанку и лег на неё, а Саске без особого стеснения устроился на его плече, и они долго смотрели в пасмурное серовато-болотное небо с плотными облаками, сквозь которые упорно просачивались прекрасные золотые лучи солнца. Саске всё ещё тяжело дышал, было слышно, как колотится его сердце, и Итачи прижимал его к себе крепче, оглаживал талию в ветровке, грел своим теплом. Оба понимали, что ведут себя странно и неправильно, оба притворялись, что на самом деле не понимают ничего. Они уже привыкли к этой странной манере поведения за четыре месяца непонятного подвешенного состояния между «нормальным» и чем-то за гранью. — Нии-сан… — тихо выдохнул Саске тогда, прижимаясь к Итачи крепче, после чего улыбнулся и приподнялся на локтях, заглядывая Итачи прямо в глаза, привычно мало чего выражающие. — Спасибо тебе за сегодня. Ты лучший. — Пожалуйста, — хмыкнул старший, не отводя прямого взгляда от своего очаровательного брата и кладя ладонь на его щёку. — Главное, как я уже говорил, не заставь меня пожалеть об этом. Не теряй голову от скорости. Саске прикрыл глаза, полностью концентрируясь на даруемой ему редкой ласке и впитывая каждое нежное движение большого пальца Итачи, оглаживающего его скулу. Когда младший услышал тихий шорох травы и куртки, почувствовал движение рядом, он не стал открывать глаза. Лишь с трепетным предвкушением и небольшим страхом затаил дыхание. Приятная мягкость и влага на губах. Итачи, очевидно, не нужен был невинный поцелуй. Он был нетороплив, но явно напорист — хотел Саске всего, глубоко, больше, везде и выразил это именно в том, насколько настойчиво в итоге повалил его на куртку и проник языком внутрь. Никто этого не планировал, лишь изо всех сил стараясь подавить эти стремления в своей душе, но сейчас происходящее казалось таким естественным, будто так и надо. Они целовались и нежили друг друга долго — черт знает сколько. По небу всё плыли бесчисленные плотные серые облака, лучи солнца полосами возникали и потухали тут и там на поляне, пока немного не стемнело, на что поглощенным друг другом братьям было плевать. Их языки соприкасались, оглаживали друг друга, затем расцеплялись; они ласкали друг другу губы, руки Итачи блуждали под ветровкой Саске всюду, зубы порой хищно кусались, а младший, как ни пытался всякий раз сделать достойный ответ, быстро терялся, сбивался под напором старшего, забывался в удовольствии, и руки, только что хотевшие огладить брату спину, просто замирали на ней, а всем тем, что происходило во рту, Итачи и вовсе заправлял целиком и полностью. Он с удовольствием слушал тихие и редкие стоны Саске и становился зависим от них, он хотел выманить их из него всё больше и больше, поэтому всё же его рука спустилась вниз к каменной твёрдости младшего за плотной тканью джинсов, расстегнула ширинку и принялась томительно ласкать его, оглаживая большим пальцем, размазывая смазку и проходя по всей длине. — М-м-м, — не сдержался от стона в чужие губы Саске, вцепляясь брату в плечи от удовольствия и выгибаясь в спине. Итачи пронизывала дрожь удовольствия, трепета от чувства собственной власти над братом — он никогда не привыкал к этому чувству до конца, и всю жизнь оно его питало. Именно поэтому в такие моменты он начинал злоупотреблять. Мучить. Чтобы получить больше, прочувствовать полностью. Его движения были всё такими же неторопливыми, и вдруг он с удивлением почувствовал, как Саске сам начал вскидывать бёдра и толкаться в его руку. Усмешка тонкой кривой линией исказила губы Итачи, и он оторвался от поцелуя, придавливая бедра брата выше коленей собственной берцовой костью, так, что он не мог больше двинуться. «Это моя игра и мои правила, Саске», — заявил он внутри себя, всё ещё продолжая неторопливые, мучающие движения и зрителем глядя на младшего, заточенного в его крепкий капкан. С болезненным, напряженным выражением лица Саске метал иногда взгляд в ответ, жадно хватая воздух и разрывая на кусочки суховатую желтеющую траву в своих пальцах. — Н-нии-сан, — наконец, вырвалась долго сдерживаемая жалобная и томная мольба. Итачи смотрел на него в ответ, молча вынуждая продолжить, — пожалуйста, ещё… — Ещё? — он поднял бровь, чуть изгибая уголок губ. Большой палец прошёлся по алой вздрогнувшей головке, размазывая смазку из щёлки и медленно спускаясь вниз. — А что взамен? — А ч-что… ах… ты хочешь? — дыхание младшего всё больше сбивалось и становилось прерывистым, зависящим от каждого движения мучающей руки, пока щёки рдели в тон розовеющему закату. — Предлагай сам. Я ведь задал вопрос. Что ты сделаешь взамен? — Й-я… — он прикусил губу, когда дрожь вдруг прошлась по его телу, и отвел сощуренный в болезненном удовольствии взгляд. — Ну… — ему явно было тяжело думать, особенно над сложными ловушками брата, в которые было проще просто поскорее попасться и пропасть, чем бороться. — Всё, что попросишь… — Мне интересны именно твои предложения, — всё ещё безжалостно гнул свою линию старший голосом почти равнодушным, но с явно просачивающейся долей азарта. Саске на самом деле понимал, к чему Итачи клонит. Он планировал развести младшего на побольше в совершенно неравноценном обмене, причем, наверняка, в долгосрочной перспективе — всю жизнь ему это припоминая. Но разве Саске против? Он уже давно понял, что хочет не просто быть с Итачи — хочет принадлежать ему, хочет, чтобы он взял его. Но страх всё ещё сковывал его в каждом решении и слове. Страх, что брат его возненавидит, если он предложит себя сам. Страх унижения. Страх стать шлюхой в его глазах. — Я сделаю тебе то же самое, — робко предложил он, заранее зная, что… — Не пойдёт. Саске вновь вздрогнул от новой порции волны истязающего удовольствия, которое его тело само собирало по крупицам с каждого неторопливого движения руки тирана. Задыхаясь, он сильнее сжал траву в кулаках, слыша треск от того, как она рвется. — Т-ты… кх… гад… — процедил он, подавляя стон. — Я? Да, — довольно кивнул Итачи, и его рука стала двигаться медленнее. Он склонился ближе к ушку младшего. – Предлагай дальше. Влажные губы, еле касаясь, начали ласкать нежную бледную кожу на шее Саске. Перед глазами у младшего всё плыло, он изгибался в стенаниях, остервенело сминал кроссовками траву и никак, никак не мог получить, наконец, разрядку, что просто сводило его с ума! — Я весь твой, — мучительно процедил он, скрежещущим голосом на грани всхлипа. — Можешь меня… снова… — Чтобы мы снова пошли к врачу? Ни за что, — отрезал Итачи, и Саске был уже в полной растерянности. — Тогда… тогда… ах… я… — он сжал ткань черной футболки на плечах Итачи, сводя голос до еле слышного шёпота, жмурясь и создавая себе хрупкую, бессмысленную и нелепую иллюзию того, что следующие слова будто бы будут произнесены не им, а кем-то другим: — Я тебе… сделаю… минет. Время будто бы замерло — затихли на долгие секунды птицы, исчез шум очень далёкой дороги, а тёмно-синие облака застыли на фоне розовато-бордовых разводов неба. — Хм-ф, — победный смешок вырвался с искривленных в ухмылке губ. Наконец-то. — А вот это вполне сойдёт, — довольно проворковал он, пока Саске уже мысленно себя убивал. — Я даже не против равноценного обмена. Прежде чем Саске успел вникнуть и отреагировать, он уже ощутил горячую влагу на чувствительной головке — Итачи не церемонился и действовал уверенно. Старший Учиха до этой минуты в жизни не думал, что когда-то кому-то мог бы раскошелиться на такое удовольствие, но сейчас это мимолетное решение пришло к нему столь естественно, что он и не мыслил ни о чем другом, кроме как о желании слушать больше этих стонов и получать как можно больше эмоций, больше реакции на себя, ощущать всё больше своей власти. Ком дыхания застрял в глотке младшего от осознания происходящего, это казалось чем-то настолько невероятным: Итачи, именно Итачи, тот самый… Нет, невозможно. Но вот Саске уже запрокидывает голову от дрожащей волны экстаза, выпуская резкий, прерывистый стон. Итачи, пускай, не особо торопливый, но хватит Саске явно ненадолго. — М-м, Ит-т-ааа… чи… — сипло шипя, попытался обратиться он уже на своем пике, вскидывая бёдра и собирая в руках всю сухую траву, до которой только мог дотянуться, — я сейчас кончу. Итачи задумался над завершением, ещё когда начал: будет ли он глотать? В принципе, его маленький брат был такой аппетитный в этих своих стенаниях, что, казалось, и семя его на вкус будет таким же… …на самом деле, нет. Но, всё же, терпимо. Как говорится, попробовать стоило. Итачи проглотил вязкую жидкость. Конечно, вкус был не очень, но извращенное осознание самой ситуации украшивало его в десять раз, так что всё же он остался доволен. Особенно теперь, когда он смотрел на распластавшегося под ним расслабленного Саске, который жадно глотал воздух с совершенно измученным, истощенным и бессмысленным выражением лица, ничего не видя перед собой. Старший положил руку на часто подымающуюся грудь и почувствовал, как бешено бьётся сердце под рёбрами. В то время как черные глаза всё ещё смотрели в никуда. Ну, пускай полежит. Итачи просто отошёл чуть дальше и достал сигарету, вглядываясь в далёкие силуэты деревьев и иногда поднимая глаза к алому закату в темно-синей прослойке облаков. Слышно было, как поют кузнечики, изредка голосят ночные птицы, а вдали всё так же шумит дорога. «Хороший вечер», — подумалось ему с очередной затяжкой, и он услышал шевеление позади. Робкие, хрупкие, но такие теплые объятия ненавязчиво согрели его со спины, забирая дыхание. «Уйди, — первая нервная мысль сразу же пронеслась в голове. — Останься, — отрицала вторая». Судорожный болезненный вздох вырвался из легких Итачи, когда чужие руки всё же отпустили его. Всё? Нет. Теперь мальчишка встал перед ним, положив руки ему на грудь и не решаясь посмотреть в глаза. Меж пальцев с черным лаком всё ещё тлела сигарета, и Итачи затянулся вновь. Аккуратные изящные ладони неловко начали спускаться вниз по прессу и взялись за плотный ремень; под ширинкой джинсов отчетливо виднелось ещё не прошедшее возбуждение старшего брата. Собственная рука — натруженная, грубоватая — накрыла чужие. — Не надо, — своим привычным холодным голосом, не идущим на компромиссы, проговорил он. — Что? — недоуменно выдохнул Саске. Дрожащие руки всё ещё покоились на неподатливом ремне с обжигающе холодной железной бляшкой. — Я же пошутил, — без доли эмоций пожал плечами брат. И это было настоящей правдой. Он хотел только услышать от Саске, что тот сделает ему минет. Но не получить его на самом деле. Видя младшего сейчас — нервно дрожащего, не решающегося поднять глаза, ссутулившегося в страхе перед неизвестным — он хотел этого ещё меньше. Нахрен. — Мы идём домой, — заявил он и бросил под ноги бычок, после чего потушил его в траве носком ботинка и пошёл поднять свою куртку и найти байк. — П-подожди, — Саске вытянул руку вслед за удаляющимся силуэтом в растерянности. — В смысле «пошутил»? — спросил он и нахмурился, но брат даже не обратил внимания, продолжая путь. — В смысле ты пошутил, а, Итачи?! — уже нервно закричал он в злости. Его надули?! Брат просто издевался над ним? После всего?! — Итачи! — он побежал за ним, пытаясь догнать. — Почему ты всегда такая гнида?! Как ты можешь шутить такие шутки, а?! — Что ты разнылся? – устало протянул Итачи, вставая перед байком и надевая шлем. — Твои реакции всегда будут меня забавлять, глупый маленький братишка, вот и всё, — этого было не видно в черном шлеме, но в голосе явно проскользнула улыбка, и Итачи в привычном жесте ткнул брата двумя пальцами в лоб. — Не дуйся. Прости, — сказал он на выдохе, погружаясь на сидение. — Едем. — Пошёл ты, — тихо пробубнил Саске, надевая шлем. — Урод… Младший покорно сел на сидение и ухватился за край куртки Итачи, создавая как можно меньше контакта между ними — обычно он просто обнимал его за талию или бёдра. Но сейчас, мог бы он сбежать — лучше бы сбежал. Однако всё равно приходилось терпеть присутствие Итачи всю поездку. Как же он его ненавидит… Просто ненавидит. Почему Итачи так любит всё портить? Почему его вечно так тянет испоганить — беспечно, безжалостно! — абсолютно всё, всё самое трепетно ценное сердцу: самый прекрасный день, самое прекрасное совместное время, их любовь? Просто — почему? Сознание подростка лишь застилала бесконечная обида и злость на всё вокруг. Он многое прощал Итачи! Даже самое непростительное! Но проигнорировать такую бесстыдную, бессердечную игру с его чувствами, такое унижение — ни за что. Никогда. Задетая гордость внутри него буйствовала, рыдала и затем буйствовала вновь. Итачи это явно ощущал, но решил ничего с этим не делать. Пусть обижается, сколько влезет. Всё равно пойдет на пользу, так? Зато больше никому свои сексуальные услуги предлагать не станет. Саске же обещал себе, что больше никогда в жизни ни за что не будет связываться с Итачи. Он твердил себе с уверенностью, полной горечи и боли, что всю эту внутреннюю тягу в себе он похоронит поглубже и, как и говорил отец, сосредоточится сугубо на самом важном: на учебе, личностном развитии и так далее. Не будет больше тратить свои эмоции на этого ублюдка. Но, если честно, не очень хорошо получалось. Утром они снова здоровались: младшему невыносимо было неловкое молчание, и он даже приветствовал первым; вечером Саске не мог удержаться от того, чтобы не показать всему дому выстраданную пятерку, а заодно уж и Итачи, если тот тоже был в зале с родителями, а потом он получал его похвалу, и снова, снова так глупо забывался, но всё же не до конца. Всё равно оставалась эта стена. Всё равно больше он не просил Итачи провести время вместе, не смотрел на него восхищенным взглядом, да и вовсе старался его избегать. Саске в принципе не имел ни малейшего понятия о том, что происходило у Итачи в голове. Понять старшего брата — такого закрытого, витиеватого в каждом слове — было сложно, и все внутренние выводы о нем были какими-то ложными и неубедительными. Уж тем более он не догадывался, как Итачи снова корил себя, как он мысленно стучал себе по голове и повторял: «Что я делаю? Почему я сделал это снова?!» — и как он предпочитал от этого спасаться. «Однажды Саске совсем вырастет, окончит институт, женится, и что он мне скажет? Все эти розовые иллюзии обо мне спадут, и он поймет, что происходило на самом деле. Во что это всё выльется? Ведь между нами есть очевидное что-то…» — бесконечно размышлял по одному и тому же кругу он, куря траву у Дейдары, пока тот всё слушал музыку на своем CD-плеере. — Что-то ты совсем какой-то унылый, — заявил одногруппник, снимая большие наушники. — Недотрах что ли? «Скорее уже совсем наоборот…» — болезненно сыронизировал Учиха внутри себя. Но вслух ничего не ответил, всё пялясь в одну точку. — Оно, знаешь, компенсируется иными вещами запросто, — продолжил Дейдара, широко улыбаясь какой-то не доброй, но и не хитрой улыбкой — его собственной непонятной эмоцией энергичности без повода. — Сидишь и накручиваешь себя зря. От этого негатива, пойми, только ещё больше проблем — они питаются им и растут в геометрической прогрессии. Проще нюхнуть и забыть. — Пф, — фыркнул Итачи. — А это что, поможет их решить? Сам сиди в этом дерьме. Я не подсел пока, и не собираюсь. — А твои проблемы вообще можно решить? Глядя на тебя, я прихожу к выводу, что вся твоя жизнь — тупо безысходность в перманентном страдании. Проще уж сделать это хоть немного краше. И подсаживаться не обязательно. Почувствовал, что уже пора — бросил. А так может хоть придёт озарение, кто знает. — А тебя что, настигло оно, озарение? — с явным сарказмом попытался поддеть Итачи. Дейдара же, не замечая издевки, лишь вытянул ноги перед собой, сидя на полу, и сделал такое важное лицо, будто готов вещать, вещать долго: — Именно. Например, та самая тема, о которой я тебе сейчас загоняю. Я понял, что большинство проблем людей — у них в головах. Уверен, что твои тоже. Это просто химия в мозгу, психика и т.д. — всё это заставляет тебя накручивать себя, вечно думать о ненужных траблах, нервничать, дергаться чего-то и всё такое, и по большей части — с нихуя. То есть люди просто страдают в большинстве своем ни о чём. А теперь посмотри на меня: мне похуй. Думаешь, у меня в жизни нет дерьма? Дохуя дерьма, но мне похуй на него, и поэтому, считай, его нет. Всё настолько просто, что нет смысла усложнять. Итачи затушил горький окурок самокрутки о пустую банку пива и кинул его в неё. Не хотелось этого признавать, но в словах Дейдары явно виднелся смысл. Ему было даже нечего противопоставить. Если жизнь — дерьмо, то алкоголь, сигареты и трава — как жалкое конфетти, которое люди тщетно пытаются насыпать на это самое дерьмо сверху, но вонять оно от этого не перестаёт. А если он сможет забыться, то, кто знает — может все станет лучше? Разве это не он причина бед в собственном доме? Да, его разок чуть не выгнали с работы под этим делом, но во всём остальном от порошков было только лучше. Это, именно напившись, он изнасиловал Саске. Если бы в тот день он не пил, если бы в тот день он просто обдолбался, ничего бы не произошло, потому что на нем эта дрянь работала иначе — да, она возбуждала, но не делала его таким жестоким. — И что у тебя есть? — Только кокаин, — улыбнулся Дейдара с еле заметной подозрительной долей чего-то безумного или животного, после чего полез в карман, напевая под нос «всё своё ношу с собо-о-ой…», и выудил пакетик. — Вон на полу валяется, исцарапанный уже, ненужный… этот, как его… Диск, на нем ещё маркером написано чё-то. Тащи его сюда, дорожки намутим.***
Меньше всего в таком чудесном настроении Итачи хотелось дальше уныло тухнуть в таком жалком месте, как общежитие Дейдары. Ну уж нет. Сейчас он чувствовал себя в лучшей своей форме, способным на любые подвиги и желающим их вершить: он даже не знал, с чего начать. Он хотел скорее попасть домой и прибрать свою комнату, сделать все учебные долги — ему было совершенно плевать на эту ситуацию с Саске, которая без толку мучила его уже несколько недель, и ему казалось, что всё решено, всё отлично и жизнь-то не так плоха. Воздух свежестью насыщал каждый восторженный глубокий вдох лёгких, островки снега приятно щекотали глаза белизной, а на чистом голубом небе щедро сияло солнце. — Эй! — знакомый голос окликнул его за заснеженными гаражами, что были за углом общежития Дейдары. — Итачи. — Сасори? — удивленно констатировал Учиха. После чего даже слегка улыбнулся. — Здравствуй. Сасори же благодушия Итачи не оценил, нервно зажевывая фильтр сигареты, пока глаза в какой-то холодной мрачности пилили оппонента насквозь. — Что-то ты зачастил сюда, Итачи. Что тебе здесь нужно? — без лишних прелюдий начал он. Итачи ухмыльнулся. Как очаровательно. — А тебе какое дело? — обычно он предпочитал обходить стороной любую конфликтную ситуацию, но не сейчас. Сегодня ему было плевать. Сегодня он был будто бы богом. — Я первый задал вопрос, так что ты либо отвечаешь, либо… всё равно отвечаешь, — вполне равнодушно выразил свою угрозу Сасори, подходя ближе и выплевывая сигарету на слегка заснеженный начинающейся зимой асфальт. — Ох, — Итачи, чувствуя себя хозяином ситуации, уже не скрывая ехидства, растянул губы в широкой усмешке, — неужели ты боишься, что я хочу споить твоего Дейдару и отодрать в туалете на стиральной машинке? — он с удовольствием наблюдал, как глаза на миловидном свирепом лице расширяются в шоке. По своему опыту знал, каково это — когда кто-то узнает о том, что ты сделал, и тыкает тебя в это прямо носом. — Прости, он не в моем вкусе. Без обид, но, как по мне, вряд ли он кого-то может заинтересовать в этом плане, кроме тебя. По лицу Сасори прошла мрачная полоса гнева, и он, казалось, готов был открыть рот, чтобы сказать что-то, но затем прикрыл глаза и успокоил себя, после чего заговорил: — А в твоем вкусе, я так понимаю, старухи с большими… кошельками? Итачи лишь вскинул брови на этот выпад: — Именно. И ещё в моем вкусе травка, которую Дейдара всем нам продает. Вот и всё. У тебя всё ещё есть желание на драку без причины? А то мне не хочется тратить время на разговоры. Сасори сложил руки в карманы, поджимая губы в пренебрежении и глядя на оппонента стеклянными, неживыми глазами. После чего всё же просто цокнул и плюнул в недавно выпавший снег, роняя простое: — Пока, — и ушёл. «Хех, — Итачи достал сигарету, подымая уголок губ. — Люди и правда сами придумывают себе проблемы и плодят их из ничего…». Это действительно вышел хороший, продуктивный день: Итачи легко, быстро и с удовольствием разобрался с квартирным бардаком и учебными долгами. В принципе, это был уже не первый раз, так что удивлен он не был, но раньше он старался принимать что-нибудь вроде спидов, когда всё было совсем плохо. А когда было не совсем плохо, он курил. И поэтому, когда его начало отпускать, он уже знал заранее, что ждёт его лютый-страшный-жуткий отходняк. Поэтому радовался тому, что завтра выходной на работе, а учебу прогуливать для него давно норма. Наверное, не так плохи были с утра налитое свинцом неподъемное тело или головная боль, как настроение. Когда Итачи открыл глаза, первой его мыслью — спонтанной, беспричинной — было: «Как же хочется сдохнуть». Просто так. Затем начал просыпаться мозг и эту заполняющую сознание мысль всячески обосновывать: «Порадовался вчера? А теперь смотри на реальность. Жизнь дерьмо. И сам ты ужасен. Прогулял учебу. Из-за чего? Потому что у кого-то кокаиновый отходняк. Достойная причина. Зачем ты вообще живёшь? Лучше бы ты помер. Всей семье было бы лучше, преподавателям было бы лучше и Саске было бы лучше. И тебе было бы лучше». Рука тянется к сигаретам. «Нашёл подонка, Итачи-кун? – зашипел в глубинах сознания почти забытый голос врача. — В своей душе». «Как ты мог? — с болезненным укором вопрошали влажные юные глаза на придуманном взрослом лице. — Теперь, когда я вырос и всё понимаю, скажи мне: как ты мог сделать это со мной? Зачем ты сделал это из меня? Я мог бы вырасти нормальным, не думая так о своем родном старшем брате». «Тебе место за решёткой», — грозно заявлял рой знакомых голосов. «Насильник». «Наркоман». «Эгоист». — Я не хотел… — захрипел Итачи тихо, сжимая не подкуренную сигарету в пальцах и падая лицом в подушку. — Я не знаю…***
Отмучившись день, к вечеру он всё же почувствовал себя получше. Во всяком случае достаточно неплохо, чтобы пойти в ларек за сигаретами. Уже казалось, что всё дерьмо почти позади, а даже если дальше не будет хорошо, то хотя бы и не будет и так плохо, но когда Итачи наконец напялил усилием воли теплую одежду и вышел навстречу начинающейся зиме, в вечерней мгле улицы он разглядел два знакомых силуэта в недвусмысленном взаимодействии, отчего у него перехватило дыхание и сжалось сердце под теплой курткой. В принципе, это было ожидаемо и это было правильно, Итачи даже хотел этого (или заставлял себя думать, что хочет этого). Эта девочка, Харуно Сакура, на полгорода была известна своей одержимостью Саске, что было трудно скрыть, и вполне ожидаемо, что, однажды выйдя из подъезда, Итачи должен был увидеть эти страстные объятия (с её стороны) и, самое неприятное, робко застывшие руки брата на её плечах, что как бы отвечали на эти объятия тоже. «Неужели так сложно нормально обнимать человека, если у него нет члена, Саске? Но можно похвалить тебя за старания», — зло ухмыльнулся Итачи, прикусывая губу, дабы погасить внутри непривычный душевный скрежет, после чего он без колебаний направился в сторону очаровательных юных голубков. — И-итачи, — в удивлении обратился Саске, сразу воровато убирая руки с чужих плеч. Девушка тоже отпрянула от него, оборачиваясь на старшего Учиху. Тот решил изобразить самую прекрасную улыбку, чтобы хоть немного втереться в её доверие и не испугать своей мрачной персоной. — Добрый вечер, — вежливо поздоровался он, ожидая увидеть на лице девушки смущение, робость или ответную улыбку — что угодно, что обычно школьницы испытывают при знакомстве с подобными Итачи студентами. Но её реакция его удивила. С головы до ног его оглядели враждебно холодные зеленые глаза, аккуратные пальчики с розовым маникюром непроизвольно сжались на темно-синей куртке Саске, после чего Сакура всё же отошла от одноклассника и поздоровалась в ответ: — Здравствуйте. — Ты Сакура, верно? Сакура Харуно. Спасибо что всегда так исправно носишь домашние задания Саске, когда он болеет. Наконец, в девушке проснулись эмоции, и она покраснела, глотая слова: — Д-да пустяки… — Гуляете? — ненужный вопрос без смысла, но вырывающийся сам. — Я уже собирался домой, — пробубнил Саске. — Девушка провожает тебя до дома? — насмешливо вскинул брови Итачи. Младший Учиха опешил, раскрывая шире глаза, после чего стыдливо поджал губы. — И что с того? — ответил он, глядя на Итачи. — Ах да, — усмехнулся старший брат, убирая руку из кармана, — ты же у нас за равноправие полов, — улыбчиво подтрунивая, вспомнил он раскрывшийся в семье недавним вечером факт, а затем привычно ткнул брата в лоб. — Не задерживайтесь допоздна. Сразу понимая, что курить он будет много и долго, Итачи вместо двух пачек купил три. Прекрасно, что его брат стал нормальным — думал он, стоя под желтым фонарем, освещающим стемневший заснеженный двор соседнего жилого дома. В подростковом возрасте некоторым кажется, что счастье — это отличаться от остальных, но в возрасте Итачи думалось уже наоборот: счастье — быть обычным, быть как все. Смеяться над теми же шутками из телевизора, над которыми все смеются, не придавать значения непрактичным вещам, не думать слишком много и, конечно, трахать противоположный пол. У Итачи изначально не было шанса вырасти нормальным — он с детства бракованный (наивные зовут это красивым словом «гениальность»!), пускай на женщин и встаёт. Но у Саске потенциал быть обычным человеком точно имелся. Ну, может, не слишком обычным, но и не таким непонятным существом без будущего, как Итачи. А если он ещё и пробудит в себе гетеросексуальность или хотя бы бисексуальность (однако Итачи отчаянно верил в лучший расклад), то и вовсе все дороги ему открыты. Но почему на душе так больно? Почему домой не хочется возвращаться? «Ты больше не нужен, — забормотал безликий голос в голове. — Исчезни, Итачи». «Они справятся и без тебя». «Ты мешаешь». «Ну нет, — решительно ответил он в диалоге с самим собой, подкуривая очередную сигарету. С напряженных губ сорвался белый дым, а тягучий черный взгляд сверлил зловещие ночные тени машин и кустов. — Я бы, конечно, с радостью передознулся в переулке насмерть, но кто будет содержать эту мелкоту, следить, чтобы он не связался с плохой компанией, направлять его — несмышленого — на путь истинный? Да Саске без меня и дня не проживет — вляпается в какую-нибудь мутную херню». С этими мыслями он, наконец, вернулся домой. Огни в квартире погасли, из гостиной слышался отчетливо громкий храп отца, так что Итачи вздохнул спокойно и по привычке направился на кухню «чекнуть» младшего брата. Тот сидел с горой учебников за кухонным столом, бубня под нос какую-то одну и ту же фразу про зиготы, чтобы, очевидно, запомнить, наконец, данное утверждение для контрольной. — М-м, очаровательно, — без тени благодушия, саркастично произнес Итачи. — Теперь урочное время ты тратишь на подружку, а ночное — на учебу. Вопрос: когда же спать? Учитывая, что от сна в принципе отказаться нельзя, что-то мне подсказывает, что такими темпами из твоего расписания выпадет либо эта милая девчушка, либо твоя подготовка к экзаменам. Так что именно? — Это было всего один раз, — зло проворчал Саске, выделяя что-то карандашом в учебнике. — Не мешай мне заниматься. — Ладно-ладно, — примирительно пропел старший брат, придвигая к себе соседнюю табуретку и нависая над младшим совсем близко. — На самом деле я не против неё. Но просто можно гулять и до шести-семи, не думаешь? Саске нервно сжал карандаш в кулак, пряча лицо за челкой. Итачи понятия не имел, что его спровоцировало на эту реакцию, но, так как младший молчал, он продолжил. — Она симпатичная, — проговорил он со снисходительной улыбкой. — А уж как заботится о тебе. Сверлила меня такими злыми глазками… вижу, ты любишь поныть о своей нелегкой судьбе с таким злым братом, как я, всем вокруг, да? Ну, ныть да погромче — в твоем стиле. Кажется, девушки такое любят, возьму на заметку. — Заткнись, — зло цыкнул Саске. — Проваливай. — Да я не хочу тебя обидеть. Я тебя, может, наоборот благословить пришёл. Она, знаешь, так настойчиво тебя добивалась всё это время, что, думаю, заслужила хоть кусочек твоего внимания, — пожал плечами Итачи. — Жаль только… — его губы исказились в широкой злой ухмылке, и он нагнулся совсем близко к уху Саске, опаляя его своим дыханием и переходя на сладостный шёпот, — она никогда не узнает, как очаровательно ты умеешь выпрашивать чужой член… Реакция Саске в глазах Итачи была бесценна: как он вздрогнул, безмолвно выронил карандаш на стол и перестал дышать. Старший Учиха обнял его за плечи одной рукой, проводя ухмыляющимися губами по ушной раковине младшего: — Как там было?.. «Я ведь совсем не планировал этого говорить». — «Итааачи, ещё!», — скорее приторно сладостно, чем как-либо насмешливо пискляво, пародировал его старший брат. «Я не хотел всего этого говорить…». — «Нии-сан, я весь твой! Можешь меня как тогда…» — всё равно продолжал он, удерживая не дышащего младшего за дрожащие плечи. «Прости, Саске, но я не могу удержать это в себе». — «Я сделаю тебе минет…», — в завершение тихо, но крайне четко произнес старший Учиха всё в той же истязающей пародирующей манере. — Кхы… — послышался изо всех сил подавляемый жалобный всхлип. — З… ы… з-заткни-ись… — сипло и пискляво процедил Саске. — Хватит… Итачи, преодолевая неожиданно возникшую тяжесть в груди, мысленно сделал себе в голове пометку о том, что стоит однажды сказать Саске, что слово «хватит» из его рта в такой манере только побуждает продолжать. — А что я такого говорю? Я всего-то вспоминаю наш с тобой очаровательный вечер, — невинно ответил брат, однако, не переигрывая и не делая голос совсем уж приторным. «Однажды ты будешь говорить мне то же самое, — с безысходностью подумалось вдруг Итачи. — Будешь стоять напротив меня и с укором произносить "ты как, маленький братик, тебя уже торкнуло достаточно, чтобы я тебя трахнул?", а я просто вложу в твою руку пистолет и попрошу прикончить меня поскорее…». — Я тебя ненавижу… — проскулил Саске, утирая слезы с глаз, — ненавижу… убери свои чертовы руки от м-меня. — Оу, Саске, что это на тебя нашло? Ты же прежде имел намерения сделать мне приятно, куда они пропали? — ВСЁ! — заорал Саске на всю квартиру, подрываясь со стула с грохотом. — Я УБЬЮ ТЕБЯ, ТВАРЬ! Итачи легко перехватил летящий в него кулак, но вот с весом тела брата справиться не смог и повалился на пол, опрокидывая табуретку, после чего его затылок и позвоночник довольно больно поцеловались с линолеумом, а сверху ещё и шлёпнулась разъяренная туша, которая предстала перед взором Итачи смазанным темным пятном и в один миг окрасила его мир в жёлтую тупую боль на лице. А потом заколошматила его хуками снова и снова. — СДОХНИ! СДОХНИ, БЛЯДЬ! — кричал Саске, нанося новые и новые удары. Инстинктивно руки Итачи порывались поставить блок. Но он их сдерживал какое-то время, пока не почувствовал угрозу зубам и не перехватил всё же обе руки брата. Лицо ныло просто невыносимо. А уж какие будут на нём синяки, было страшно и подумать. Но Итачи сам решил позволить Саске выплеснуть себя хоть немного. Как-никак, эта форма истерии младшего его тоже по-своему забавляла, даже ценой лица. Так, всё ещё чувствуя небольшую тяжесть его задницы на своём животе, он держал запястья младшего в своих руках, впиваясь в его лицо взглядом. На щёки Итачи закапали слёзы. Горькие и жгучие, невыносимо теплые слёзы Саске, который тоже смотрел в ответ, болезненно сжимая губы и искажая лицо в гримасе отчаяния. — Итачи! Саске! — послышался крайне злой и почти истеричный голос Микото вместе с её шагами. — Что у вас опять за разборки посреди ночи?! Нам всем завтра рано вставать. Итачи отпустил кулаки Саске, и тот принялся торопливо утирать влагу с лица. — Итачи! — крикнула мать, стоя в халате в проходе кухни и опираясь на косяк. — Ну ты же умный! Ты же старший брат! Сколько можно так по-детски вести себя?! — А что сразу я? — будто бы вполне резонно вопросил Итачи. — Видно же, что это он на меня кинулся. Брысь, — он легонько шлепнул младшего по бедру. — Не указывай мне, ублюдок… — гневно забормотал возмущенный Саске. — Так! А ну закончили этот балаган! Итачи, хватит его провоцировать. А ты, Саске, не выражайся так. Я все твои маты слышала! Саске молча поднялся, скрывая лицо за завесой черной челки и принимаясь убирать учебники, чтобы занять дрожащие руки. — Итачи, — уже спокойным, усталым голосом обратилась Микото. – Ну вот скажи, что тебе нужно? Что ты к нему лезешь? — Мне с ним уже вообще общаться нельзя? — начал изворачиваться вставший с пола Итачи, надеясь таким образом запутать диалог и свести его на нет. — Общайся нормально, не доводи его, — ответила мать ожидаемую фразу, всё так же опираясь на косяк и кладя руки в карманы халата. Отец, судя по всему, не явится, ибо зачем? Не его же проблемы. Это радовало, потому что против матери дискутировать было проще. — А я виноват, что он заводится с любого пустяка? Я, может, вообще не ожидал, что он на меня набросится, — беспечно высказался Итачи, открывая морозилку и доставая оттуда кусок замороженного белого мяса с очевидной целью приложить к щеке. Микото тяжело вздохнула: «Ну начинается…». — Саске, что Итачи тебе сказал? Младший сын замер с учебником по биологии в руках, всё так же не решаясь поднять взгляд. — Да, Саске, поведай, что я такого сказал? — с насмешкой спросил Итачи, но случайно дернул рукой с каменно-твердым мясным пакетом на лице, отчего зашипел: — Ц-ц… Две пары глаз в ожидании уставились на подростка, что не мог вымолвить ни слова. — Ничего, — тихо выдохнул Саске, сгорбившись с прижатым к груди учебником и продолжая глядеть в пол. — В смысле «ничего», Саске? — раздраженно спросила Микото. — Что случилось? — Ничего, — снова еле слышно выдавил младший сын, повторяясь. — Ну всё… — женщина уткнулась рукой в ладонь, тяжело вздыхая. — Всё, я устала от вас… Итачи поджал губы, задержав на секунду дыхание с болезненным замиранием груди, и видно было, что так же вздрогнул младший брат. Такие слова от их обычно доброй матери задевали что-то оставшееся от детства в их сердцах. — Пусть с вами отец разбирается, — заключила она. — Всё. Мне рано вставать. И вы ложитесь. Микото выжидающе посмотрела на старшего сына, явно намекая, чтобы тот первый пошёл к себе. — Мне ещё нужно поговорить с Саске, — заявил он, перекладывая «холод» с одной щеки на другую. Мать нахмурилась. — Иди к себе. — Я просто перед ним извинюсь, — терпеливо процедил Итачи, начиная напрягаться. — Не буду я его трогать. В кухне раздался очередной тяжелый материнский вздох. — Ладно. Но если Саске мне пожалуется… — Я понял, — раздраженно проговорил старший сын, прикрывая веки. Микото ушла, и Итачи уставился на собирающего портфель на завтра брата. Судя по всему, именно из-за него самого Саске сегодня так в итоге ничего и не выучил. Ну, с одного раза ничего страшного не будет. Резкие, отрывистые суетливые движения выдавали в младшем сохранившееся волнение за попыткой продемонстрировать мнимую безмятежность. Итачи поставил табуретку на место за столом и сел на неё, самозабвенно перекладывая ледяной пакет, больно колющий холодом пальцы, с одной щеки на другую. — Ты стал сильным, — проговорил он, глядя на хмурый профиль младшего. — Очень неплохо. Саске звонким коротким движением застегнул пенал и кинул на дно сумки, после чего закрыл и её. — Саске… — Итачи перевел опустевший взгляд в сторону стоящей на столе сахарницы и опрокинутой в потасовке солонки, из которой, к счастью, почти ничего не высыпалось. — Послушай, я… на самом деле не хотел этого. Я наоборот пришёл сказать, что… — как же хотелось достать сигарету и закурить, — хорошо, что ты теперь с этой девочкой… — Нет у меня с ней ничего, достал, — высказался Саске, открывая шкаф и снимая футболку. Взору Итачи открылась изящная бледная спина, покрытая чуть заметной мускулатурой. Братишка, казалось, рос не по дням, а по часам, хотя плечи были всё ещё узковаты, но всё равно стали уже более мужественными, чем прежде. — Нет и не будет. — Почему, Саске? Она же правда любит тебя, разве нет? — Потому что… — Саске так и замер с чистой футболкой в руках, глядя в черную тень шкафа. — Она этого не заслуживает… такого, как я… — хрипло и тихо проговорил он. — Ей кажется, что она любит меня, или ей нравится так думать, но… Я знаю, что сделаю её несчастной. А я этого не хочу, — быстро процедил он и напялил резкими движениями большую футболку для сна. После чего принялся стягивать джинсы. — Ясно, — Итачи задумчиво скривил губу, глядя безразлично в пустоту из-под тяжелых век. — Прости меня. — За что? — За то, что я наговорил. Оно само. Саске, одетый теперь лишь в большую футболку и трусы, подошёл к своему диванчику и кинул на него одеяло. — Саске… — старший Учиха отложил ледяной пакет на стол, пересаживаясь с табуретки на диванчик, рядом с легшим спать братом. — Я просто хочу, чтобы у тебя всё было хорошо. Почему я только всё порчу? — Потому что ты псих больной и урод моральный, — пробормотал Саске, заворачиваясь сильнее в рулетик одеяла и придвигаясь ближе лицом к стене. — Инвалид на эмоции и чувства, да и просто кусок дерьма. — Спасибо за подробную характеристику и анализ моей проблемы, — улыбнувшись еле заметной безысходной улыбкой, вздохнул Итачи, самозабвенно перекладывая чужие локоны с лица за уши. — Думаю, ты прав. Ещё очень долго они лежали в тишине. Итачи понимал, что Саске необходимо отойти, успокоиться. Поэтому он смотрел в потолок ещё минут тридцать, пока, наконец, не прозвучал вопрос: — Почему ты такой? — тихо прошептал младший Учиха, сжимая в руке краешек одеяла. — Почему у тебя словно раздвоение личности? — Э? — Итачи удивился, выныривая из собственных мыслей. — У меня вроде нет никакого раздвоения личности. — Но тогда почему ты всегда ведешь себя по-разному? То нормальный, то как сегодня… Ты ведь… в тот день… первый поцеловал меня, Нии-сан. «Черт, — Итачи поднял взгляд к потолку. — Точно». В голове неожиданно выстроился поток вполне ясных мыслей. — Потому что мой мозг разрывается надвое, наверное, — начал строить предположения старший, положив ладонь на макушку Саске. — Одна половина — мерзкая и никчемная — тянется к тебе изо всех сил, думает только о себе самой, и, стоит мне лишь дать слабину и поддаться ей, как она начинает жадно за тебя цепляться… А вторая борется изо всех сил за адекватность. И вот когда начинается конфликт этих двух половин… я становлюсь жестоким. Начинаю просто рушить всё. Казалось, Саске оцепенел, перестав дышать. Он долго не мог подобрать слова. — Значит, тебе нужно просто определиться, — высказался, наконец, он, оглядываясь на брата. — И, учти, выбор твоей якобы адекватной половины я не приму. — Ути, какие мы важные непримуны, — усмехнулся Итачи, тыкая брата в лоб. — Что ты хочешь? Чтобы мы вместе под ручку гуляли? — Нет… — Саске повернулся к брату полностью, глядя на него с подушки снизу вверх. — Просто… просто будем теми, кем хотим… и будем делать, что хотим. «— Глупо бояться и ненавидеть то, чего даже, по сути, не видел и не знаешь. — Что ты говоришь, Итачи? Так говорят всякие нигилисты с аморальными ценностями, которым лишь бы оправдать свою безнравственность», — пронесся в голове Итачи давнишний диалог с отцом, и он невольно усмехнулся. — Глупый маленький брат… — он положил ладонь на его мягкую щёку, вглядываясь в поалевшие, усталые, но всё ещё прекрасные черные глаза. – Нельзя просто делать, что хочешь, особенно мне. У всего будут последствия. Всякий раз, когда я делал, что хотел, это заканчивалось болью для тебя и невыносимой виной для меня. Саске опустил хмурый взгляд в раздумьях, поджимая тонкие губы, после чего решительно поднял его снова: — А действительно ли ты делал именно то, что хотел? Итачи распахнул глаза, замирая на долгие секунды. Черные зрачки дрогнули в неожиданно нахлынувшей прострации. Этот вопрос от младшего брата просто выбил его из колеи. Разве не очевидно было, что те жуткие поступки были всего лишь потаканием слабостям? Значит, он хотел этого, разве нет? Нет, он не хотел. Он не хотел. Тогда почему он делал? — Ну ты, Саске, загрузил меня… — еле слышно пробормотал Итачи, убирая руку с щеки брата и полноценно садясь рядом с ним, опираясь спиной на подушку. Кухонные часы продолжали размеренное тикание, а Итачи всё никак не мог распутать клубок своей души, теперь уже ни черта в ней не понимая. — Ну ты же сказал, — деловито вздохнул Саске, ворочаясь под одеялом, — есть две части тебя и всё, и ни у одной из них нет желания мне вредить, но просто когда они начинают конфликтовать, происходит это. Значит, сам ты не хотел, так? — Знаешь, Саске… ты и правда в нашей семье самый главный адвокат. Мне кажется, это твоё призвание. — Заткнись. — Люди не делают того, что не хотят. Раз я так поступил — значит, хотел. — Но ты бы не сделал этого, если бы заранее выбрал что-то одно, — противопоставил Саске, поднимаясь на локте, чтобы оказаться с братом на одном уровне. — Нии-сан, я верю… – одеяло было наполовину откинуто, и тонкая нога пересекла тело старшего, благодаря чему Саске навис над ним, — верю, что если ты примешь меня и то, что между нами, всё это закончится. Всё снова будет хорошо! Какие по-наивному детские слова… — Как глупо, — прошептал Итачи, надменно хмуря брови. — Ты понимаешь, что ты говоришь, Саске? Ты решишь одну маленькую проблему, чтобы создать глобальную. — Для меня, может, именно нынешнее твоё отношение — глобальная проблема! Я не хочу этого терпеть, Итачи, это невыносимо. Ты не представляешь, что я испытываю… ты не представляешь… — Не представляю. Зато отлично представляю, что будет, — строго и сухо заговорил Итачи. — Какой над тобой нависнет груз. Груз тайны, груз осознания, что ты не такой, как все. И ради чего? Ради меня? Не смеши. Ты просто запутался. — Я всю жизнь не такой, как все, и мне не страшно, а уж тебе не должно быть тем более. Я тебя ни о чем не прошу, не прошу же стать парой мне и всё такое! Просто… просто иногда будь со мной… как тогда… и больше… не причиняй мне боли, вот и всё… — зашептал тихо Саске, сам поражаясь тому, что несёт, но дороги назад уже не было, и всё, чего он хотел в этот момент — обнять брата, вцепиться в него крепче, но он не мог, он не мог сделать это сам, не мог посметь нарушить границы субординации их гранитно-твердой иерархии. Он мог только смотреть умоляющим взглядом, выражающим это всё. Эти глаза — пронзительные, вцепляющиеся когтями в самую душу – говорили с сердцем Итачи предельно ясно, и как же тяжело ему было не поддаться, как тяжело было не протянуть руку. Больше всего на свете Итачи желал быть с ним, дарить ему тепло и ласку — получалось дарить только боль. Почему? Почему так? Итачи сжал зубы в оскале, не в силах больше выносить этой душевной муки, от которой перед взором уже плыло, краснело, и вот наступила вспышка, слетели все внутренние предохранители, и он в один миг вцепился в плечи Саске и повалил его набок, после чего накрыл собой сверху и без церемоний схватил рукой его лицо, сжимая пальцами щёки. Из глотки медленным ядом полился болезненный гортанный хрип: — Я тебя сломаю, — процедил он по слогам, глядя в расширенные дрожащие глаза напротив. — Одним лёгким касанием, одним словом любви. Я сломаю тебя даже самым нежным и невинным поцелуем. Потому что я — это я. И потому что ты — это ты. В тишине кухни слышался лишь мирный шум паркующейся во дворе машины. Желтый свет дешевой лампочки рябил глаза. Тонкие губы дрогнули в шаткой, выдавливаемой решительности: — Я тебя люблю, — прошептал Саске так тихо, так отчаянно хлипко, но так отчетливо, что сердце Итачи сократилось в болезненном спазме. Кулак старшего, сжимающий подушку, едва не заскрипел. — Ты любишь ощущение эйфории, которое тебе дарит твой мозг в ответ на действия сексуального характера. Всё это химические реакции, которые характерны для твоего подросткового возраста и которые потом пройдут. «А мои чувства родились вместе с тобой и умрут вместе со мной», — отчаянно прошептал голос внутри старшего Учихи. — Это… не связано с сексом, я просто хочу быть с тобой рядом, — тихо, но уверенно заявил Саске. — Это «рядом» по своему конечному итогу всё равно в твоей головушке подразумевает не что иное, как секс, маленький глупый брат. Смирись с этим. Это не любовь. Любви нет. — Но мне без тебя так плохо… я думаю о тебе целыми днями… — скрипучим голосом по кусочкам выдавливал из себя признание младший, вглядываясь в Итачи так жалобно, что тот еле мог стерпеть и просто не умереть на месте. — Со мной будет ещё хуже. — Не узнаем, если не попробуем. — Это как спрыгнуть с обрыва, — угрюмо противопоставил старший. — Не то, над чем стоит экспериментировать. Назад дороги не будет. Это изменит тебя навсегда. — Не ожидал это выслушивать от тебя! Ты же всегда против системы, нет?! — Я повзрослел! — А может, ты просто стал унылым трусом? Итачи с глубоким вдохом закатил глаза. — Ну всё. Эти детские беседы меня утомили. Думай, что хочешь, а я пошёл. — Нии-сан! — В другой раз. И мясо на место убери. Итачи поднялся и скрылся у себя в комнате, оставляя кухню, оставляя умоляющие черные глаза — обиженные, злые. Ему необходимо было покурить. Завтра на учебу рано вставать. Ещё и работать. А о Саске надо забыть. «Так будет лучше», — повторял он себе. Так будет лучше. Лучше для… для кого? — Для Саске! — ответил голос внутри. — Не лезу в его жизнь и ничего не порчу. Я в ней как слон в посудной лавке, каждая попытка взаимодействия оборачивается в пиздец. — Вообще-то лезть в его жизнь — твоя задача номер один! Ты его старший брат! А Саске — это Саске. Оставь его одного, и что с ним будет? — Я не совсем оставлю, просто сохраню дистанцию. — Но чем ближе ты будешь… — рука с сигаретой замирает, не достигая губ, — тем больше проконтролируешь. Нет? — глаза пристально вглядываются в дымящийся алый огонек в темноте. — Он не совершит ошибку, не пойдет по неверному пути. — Быть пидорасом и спать с братом — уже неверный путь. — Никто ничего не узнает! Это же не навсегда. Так, пару лет поныкаетесь, дергая друг другу члены, и на этом его подростковый интерес иссякнет, и он, наконец, переключится на сиськи. — А как же я? — А желания Учихи Итачи когда-то имели значение? — Действительно, — белый дым плавно выходит из искривленных в ухмылке губ. — Действительно… если так оставить Саске, он может натворить делов. Я же знаю этого мелкого. Он снова будет накручивать себя, ввяжется в плохую компанию, начнет подростковый бунт, и, самое главное, меньше всего мне нужно, чтобы это чудо в себя пустило чужой член, потому что «Братик меня не любит! Тогда пускай меня будет трахать хоть кто-то!», м-да. Итачи потушил сигарету в банке кофе и достал тетрадь, подписанную как «Охрана труда», в которой он, кажется, всего-то один раз что-то писал по данной дисциплине, а другое время использовал её как тетрадь по нескольким другим предметам. Тишину ночи пронзил звонкий скрежет отрываемого листа, после чего заскрипела по бумажной поверхности ручка: Саске, В среду у меня выходной. Поговорим. Итачи. Он бросил записку Саске в портфель, когда тот уже спал.***
— М-да, проблематично, — недовольно проговорил парень в белом халате, стоящий в лаборатории рядом со своим руководителем. Хмурый взгляд за бликующими стеклами очков впивался в блокнот. — Что такое, Кабуто? — своим журчаще-шипящим голосом заинтересовался Орочимару, подымая маленькую пробирку с жидкостью на уровень глаз и записывая какие-то показания в тетради. Они находились, как обычно, в главной лаборатории ученого — хорошо освещенном просторном помещении, набитом разным продвинутым оборудованием и исписанными досками. — Ну, пора назначить дату майского Дня открытых дверей, а там всюду в графике уже съезды да конференции, никак не отыскать свободное место. — А мне обязательно идти на этот День открытых дверей? — поморщился мужчина, убирая за плечо длинные волосы. — Ну, мы же там ещё и девятиклассников на курсы подготовки приглашаем — это, как-никак, очень поддержит наш бюджет. Так что всё-таки ваше участие и контроль необходимы. — Как обычно, — невесело усмехнулся Орочимару, убирая на место пробирку и садясь за большой монитор компьютера. Он покопался в папках рядом, среди которых нашёл нужную дискету и вставил её в системный блок. — Тут только одна половина доклада? Весь не поместился? — Ну, он на два мегабайта вышел с изображениями, пришлось разделить, — зевнул Кабуто и поправил очки. — О, нашёл всё-таки один день. Правда, будний. А может, так и лучше. — Эх… обожаю популяризировать науку среди детишек и наставлять их на путь истинный… — с нескрываемым сарказмом пробормотал научный руководитель, запуская Word. — Но, только ради нашего бюджета я, так и быть, пообщаюсь немного с этими маленькими милыми шимпанзе. Знаешь, меня не покидает надежда отыскать, наконец, особенный талант… Неужели даже у таких, как я, однажды проявляется тяга заняться патронажем. — Да ну? — выгнул бровь помощник. — Хотя… по-моему, вы прирожденный преподаватель. Только, конечно, более высокого уровня, нежели те, что возятся со школьниками и студентами. Для вас это как метать бисер перед свиньями. — Кто знает, Кабуто… — широко ухмыльнулся мужчина, сощуривая золотистые глаза. — Правильные инвестиции в итоге могут принести превосходные плоды. А главное, мне просто нужно какое-то вдохновение, — признался он и вздохнул, после чего откинулся на спинку стула, сцепляя руки в замок на животе. — Мне кажется, в этом году снова все награждающие лавры соберет Цунаде со своими лекарствами, а не мои исследования процесса старения и регенерации тканей. — Зато вы соберете всех спонсоров, — отметил Кабуто с такой гордой и самодовольной ухмылкой, словно это его личная заслуга. — Хах, действительно. Всё-таки, таков уж наш мир, — ядовито проговорил Орочимару, беря в руки компьютерную мышь и прокручивая в ней резиновый шарик перед использованием, — бизнесмены вкладываются туда, куда выгоднее. Зато нас — ученых — волнуют только собственные прихоти.
