В доме горит свет

День синтезирует страх Свет причиняет мне боль На пересохших губах Лёгкий привкус сомнений .... Саморазрушение до конца Я знаю точно Ты не вспомнишь моего лица Сегодня ночью. Саморазрушение - мой удел Тебе не страшно Ты исполнишь всё, что я хотел Со мной опасно. Что-то мешает мне жить Кто-то включает запрет Я продолжаю любить Невозможные связи. Где-то в моих проводах Спит позабытый секрет Пробует сердце открыть В запрещённом экстазе. (с) Технология - Саморазрушение

      — Я трахаюсь, — Итачи стоял в небольшом ларьке с говорящим названием «Кот Бегемот», на кассе, за которой торговала старуха Неко-баа, поглаживая живущую в этом же самом ларьке беспородную кошку. — И трахаюсь много.              Примерно так он видел истинный посыл брошенной им фразы «Пачку Контекс Классик двенадцать штук», и поэтому чувствовал себя довольно неловко под оценивающим взглядом пенсионерки, у которой на лице было написано: «Хе-хе, такой юнец, и уже по девкам шляешься, да?»              Презервативы он покупал не в первый раз, но всё равно как-то это было слишком неуютно, словно обнажаться перед посторонними людьми. Радовало одно — предназначение сего продукта.              Проходить через нынешнюю экзекуцию ему пришлось в связи с тем, что вчера произошёл довольно неприятный и обидный случай — родители вдруг решили уйти в гости, они с Саске остались дома одни: две баночки пива, приглушённый свет, на синем экране мелькает блёклый самурайский боевик с морями фонтанирующей из доспехов крови; руки как бы незаметно блуждают по мягкой коже, губы касаются нежной шеи с трепетно вздрагивающими на ней связками от малейшего поцелуя; кульминация — сёгун делает харакири, его голова, отрубленная другим дворянином, слетает с плеч и катится по циновке; Итачи уже вдавливает Саске в диван, жадно впиваясь в его губы и прижимаясь твердым пахом в чужой меж податливо раздвинутых ног, и вот!.. вдруг приходит отчаянное осознание. Презервативов у него давно не водится.              — Ну я же не залечу, — на первый взгляд вполне резонно заметил Саске таким тоном, будто перед ним не Итачи, а Наруто — в общем, тон этот был довольно усталый и высокомерный. Тяжёлое учащенное дыхание с потрохами выдавало то, насколько ему уже невмочь выносить муки отсутствия более тесного полового контакта.              — Вот как? — с поддельной серьезностью ответил старший брат. — Пардон, вы так сладко стонали, что я подумал, вы очаровательная дама, у которой просто произошёл некоторый дефицит с размерами груди…              — Пошёл ты, — раздраженно ответил Саске и тяжело вздохнул. — Блин, ну Ита-ачи…              — Т-с-с, — Итачи снисходительно прикрыл губы младшего Учихи указательным пальцем, стараясь сделать своё лицо каплю добрее, с целью скрыть накапливающийся гнев. — Глупый, глупый маленький братик… У тебя впереди долгая, насыщенная самыми разными поворотами судьбы жизнь, и я хочу, чтобы ты раз и навсегда запомнил, запомнил так же устойчиво, как-то, что Земля имеет сферическую форму: никогда. ни с кем. не трахаться. без презерватива. Понял?              Саске нахмурился, и его лицо стало комично очаровательным с поджатыми пальцем губами. Вскоре Итачи всё же дал брату слово.              — Во-первых, ни с кем, кроме тебя, я трахаться не собираюсь…              — Ну-ну…              — А во-вторых, если у тебя типа там какая-то болячка может быть…              — Да, вроде СПИДа, сифилиса или гепатита, а не простого герпеса…              — То я бы предпочел разделить её с тобой.       Итачи закатил глаза и набрал в легкие побольше воздуха.              — А я бы предпочел хорошенько отлупить тебя по жопе за такие слова.              На лице младшего начала проступать еле заметная пошлая ухмылочка.              — Очень больно, ремнём, — добавил Итачи грозно.              И ухмылочка сошла.              Саске отвел в сторону лениво ползущих по темному экрану титров закончившегося фильма грустные, мученические от несправедливости мира глаза и медленно, еле слышно вздохнул.              — Ну не начина-ай, — снисходительно улыбнулся Итачи, тыкая Саске в щёку. — Так уж и быть, раз уж я тебя раздраконил… — он прильнул губами к ключице младшего, вдыхая приятный цитрусовый аромат, — сделаю тебе приятно…              — А потом?              — Что «потом»? — Итачи начал стягивать с младшего джинсы.              — Потом я тебе?              — Хм, — лицо старшего Учихи исказилось в довольном прищуре, который он изо всех сил подавлял, но влажные фантазии так и отражались на его лице против воли. — Да, и на этот раз это не шутка. Но только если ты сам хочешь, конечно.              — Н… угу, — нервно сглотнув, кивнул младший.              Итачи вздохнул.              — Я опять чувствую в тебе неуверенность. Пойми, это необязательно…              — Н-нет, — замотал головой Саске, после чего резко вдохнул воздуха от неожиданной ласки, к которой приступил Итачи. — Й-я… — он начал сбиваться, подавляемый нахлынувшей эйфорией, — просто боюсь сделать что-то… не так… неправильно…              — Будешь… кусаться? — Итачи слегка, крайне аккуратно задел головку зубами.              — Нет конечно! Мн…              — Ну вот и всё, — ответил старший брат и продолжил свою деятельностью с одной лишь мыслью: «Это что, правда? Это на самом деле? Саске — мне? Сегодня, сейчас?». Слишком уж для правды это было хорошо.              Наслушавшись тихих сладких стонов и доведя младшего брата до оргазма, пробившего того дрожью до самых кончиков пальцев на ногах, Итачи, сперва позволив тому отдохнуть и отдышаться, решил попробовать Саске дать поиграть самому. Он просто лёг на диван, закинул руки за голову и выжидающе глянул на братца: давай, мол, действуй.              Юное сердечко в очередной раз пронзило паническое отчаяние. Саске смотрел на брата, столь самоуверенного, и, казалось, недоступного, пускай и внешне открытого, и зрачки его дрожали, бликуя от света голубого экрана.              Он забрался на лежащего старшего брата и, поджав губы и слегка нахмурившись, начал то единственное, что смог придумать в первую очередь: стал стягивать с брата черную футболку. После того, как Итачи помог ему в этом и вновь вернулся в прежнее положение возлежащего на подушках властителя мира, Саске вцепился взглядом в его оголенный торс, не зная даже, с чего начать. Вместо какого-то удовольствия, ожидаемых и желанных инстинктивных порывов в бурном потоке возбуждения и страсти, у него в голове бурным пчелиным роем звенели только лишь одни и те же цикличные беспокойные мысли: «Я не могу облажаться, я не могу облажаться, Нии-сан смотрит, я ничего не могу, он смотрит, а я не умею, я всё сделаю не так, я не знаю, что делать, он будет смеяться надо мной». Итачи это веселило и развлекало с трепетным удовольствием.              Вскоре младший всё же по наитию припал к шее Итачи губами — робко, неловко, одним отрывочным движением. Поцеловал его под подбородком, около уха, спустился к ключице, но реакции у Итачи не было никакой совершенно: он просто лежал с по-прежнему закинутыми за голову руками и наблюдал за волнительными движениями младшего, испытывая удовольствие больше от факта происходящего. Физически ему тоже было в кайф, но показывать что-либо внешне было просто вне его скрытной, холодной природы, и Саске стоило бы вспомнить об этом, прежде чем самокритично заранее ставить себе неуд за первый минет.              Его влажные тонкие губы спускались от груди к рельефным кубикам пресса, за которые так и цеплялись восхищенные, завистливые глаза. Итачи постоянно тягал всякие колёса, диски, автомобильные аккумуляторы, ящики с инструментами, поэтому мышечной массой он мог похвастаться запросто и на бицепсах, и на торсе — везде. Саске даже закусил губу от какого-то одновременно и будоражащего, и колющего чувства. Неприятного чувства. Итачи действительно превосходил его во всём, и в этой неловкой ситуации, когда Саске не мог сделать то элементарное, что запросто делал Итачи, он чувствовал это особенно явно.              — Ты действительно во всём хорош, Нии-сан, — со скрипом, нежели с похвалой, прошептал Саске.              Итачи перевел на младшего взгляд, быстро пропитавшийся усталостью, и привычная, отдающая безысходностью горькая ухмылка исказила уголок губ.              Это было жестоко, не правда ли?              Жестоко Саске всегда поступает с ним. С самого детства он истязает Итачи так. Мучает этой ненавистью, этой завистью и вытягивает этим всё желание жить — беспечно пронзая старшего одним и тем же колким взглядом: «Снова ты».              Заставляет Итачи думать, что лучше бы тот никогда не рождался — тогда Саске был бы счастливее.              — Начинай, — еле слышно, но ядовито прохрипел старший брат, запуская пальцы в чужие волосы и начиная давить на макушку. — Ты слишком много говоришь.              Один вопрос тогда возник в голове: что всё-таки было лучше — ощущать или видеть?       Ощущать эту влагу: тесную, хаотично движущуюся, теплую, ощущать покорное подчинение под ладонью; или видеть, видеть эту черную макушку с мокрыми взъерошенными волосами под собственной рукой, насаживающей рот на член. Видеть эту робкую неловкость и столь судорожное волнение в неуклюжих движениях язычка. Чувствовать, как сбивается дыхание Саске — пропадает, забывается от мыслей о том, что вот прямо сейчас в эту секунду он сосет член старшего брата.              Это правильно, глупый брат.       За слова нужно нести ответсвенность. Особенно за слова любви.              «Как это странно. Не важно, кто кому сосёт. Ты всегда главный, и ты всегда получаешь всё», — пронеслось у Саске в голове, когда сильная рука уже без церемоний вдавила его глубже, и горло болезненно отозвалось не сработавшим рвотным рефлексом, а руки напряженно уперлись в диван, отчаянно, но тщетно пытаясь вернуть положение обратно — Итачи с садистским упоением наблюдал, как беспомощно выступают на плечах Саске связки и мышцы, а из носа вырываются приглушённые стоны, вибрирующие на головке его члена.              «Как это странно, — тоже подумал он, кривовато ухмыляясь. — Не важно, кто кому сосёт — стонешь всегда ты».              Перед тем, как кончить, он спешно поднял голову брата и, проведя пару раз по члену рукой, излился себе на живот с глухим, протяжным вздохом.              Откуда-то за гранью мира донёсся бесцветный голос:              — Я думал, ты заставишь меня проглотить.              Хах.              — Как-нибудь в другой раз.              

***

             Кохару Утатане, преподавательница литературы пенсионного возраста в училище Итачи, была обыкновенной строгой учительницей старой закалки, которую и не особо любили, и не слишком-то ненавидели. Когда на педсовете говорили задавать «этим отсталым гопникам в лице наших любимых учеников» немного, она задавала немного, когда говорили натягивать тройки там, где даже их не могло быть, она натягивала, но всё же старалась преподавать свои предметы, и, как это нередко бывает с гуманитарными направленностями, нести в них какую-то свою личную мораль. Когда её личная мораль натыкалась на камни чужих противоположных взглядов, она, подымая на ученика свои усталые старые глаза, одним лишь выражением в сморщенных очертаниях выдавала своё пренебрежение, и с чувством долга дробила чужие воззрения если не словом, то оценкой.              Поэтому по литературе у Итачи всегда и в зачетке, и в тетрадных сочинениях стояли жирные, усиленно продавленные красной шариковой ручкой тройки, просвечивающие на другой стороне листа.              Итачи это никогда не задевало. Лишней поддержки своей конспирации он был даже рад. Но точно так же, как Кохару с мучением впускала группу Итачи в свою аудиторию, столь же раздраженно появлялся на её уроках и он сам.              В глазах этой давно отжившей своё, истощенной, огрубевшей в своей душе учительницы, Итачи относился к самой ненавистной любому преподавателю породе учеников. Он был, как она озаглавила это, «ученик-критикан».              Он был студентом, которому все время не нравилось всё, и ни одного авторитетного утверждения он не принимал на веру, подвергая каждое слово сомнению, будь его автором хоть самый великий философ или писатель тысячелетия, и уж тем более ему вовсе не нравились романы, рассказы и стихи. Все! Однако у Итачи была одна заслуга и заключалась она в том, что никогда он не вел себя нагло, никогда не переходил границы вежливости, не предавал словам какого-либо эмоционального окраса и не пытался навязать кому-либо свое несогласие и неприятие, умалчивая его до тех пор, пока его не спросят.              Несмотря на это, было в его присутствии что-то выматывающее, что-то давящее, доводящее до нервного тика, и, что греха таить, мнение Кохару разделяли многие преподаватели. Итачи, который никогда не вел себя шумно, Итачи, который не попадал ни в какие истории и выделялся только лишь длинными волосами да крашеными ногтями (как у половины их неформальной группы), всё равно, всё равно с трудом терпели, ибо он нередко своими слишком уж разносторонними знаниями или взглядами рушил весь преподавательский комфорт, спуская учителей с вершин иерархии на свой уровень. У каждого преподавателя была своя история.              Когда он не приходил, Утатане вздыхала спокойно, но когда он, как и сегодня, появлялся на занятии, вздох её был усталым, пронизанным неприятием. Радовало то, что учеников в классе было довольно много и почти все, надо же, выполнили задание — выучить одно из стихотворений учебника на выбор.              — Через час отсюда в чистый переулок вытечет по человеку ваш обрюзгший жир, — зачитывал Пейн у доски с усилием, с чувством, всей душой вкладывая в это впечатлившее его до глубины души стихотворение пафос, — а я вам открыл столько стихов шкатулок, я — бесценных слов мот и транжир, — продолжал он, глядя на аудиторию тяжелым, несколько суровым взглядом и стоя уверенно, сцепив руки за спиной и расставив ноги в берцах по ширине плеч.       

…Вот вы, мужчина, у вас в усах капуста где-то недокушанных, недоеденных щей; вот вы, женщина, на вас белила густо, вы смотрите устрицей из раковин вещей. Все вы на бабочку поэтиного сердца взгромоздитесь, грязные, в калошах и без калош. Толпа озвереет, будет тереться, ощетинит ножки стоглавая вошь. А если сегодня мне, грубому гунну, кривляться перед вами не захочется — и вот я захохочу и радостно плюну, плюну в лицо вам я — бесценных слов транжир и мот.

      Когда Пейн закончил, вся аудитория аплодировала, даже Итачи скромненько и беззвучно пару раз соединил ладоши в знак почтения, потому что даже у Кохару с такого старательного чтения наизусть, казалось, чуть не отрывались ото лба вскинутые брови. Она смотрела на студента изумленными глазами и не могла найти подходящего комплимента.              — Вижу, стихотворение вам понравилось… — констатировала она очевидный факт, поглядывая на ученика вполоборота.              — Ценнейший вклад в общество со стороны искусства, — проскандировал он уверенно в ответ. — Это то, какими должны быть стихотворения.              — Все стихотворения? — выгнула бровь преподаватель со скептицизмом.              — Все, — кивнул он.              — Яхико, дорогой мой, — начала спор учительница с явной язвительной фамильярностью, — ну, а как же доброе, светлое — любовь?              — Вот когда построим общество, которому не нужны будут социально значимые стихи, тогда пускай пишут про любовь, — твердо заявил Пейн, и Итачи услышал, как Кисаме, сидящий с ним за одной партой, довольно ухмыльнулся. Эта ухмылка казалась насмешливой и плотоядной, но Итачи знал: Кисаме с Яхико согласен. Сам же Итачи не слишком уступчиво переваривал радикальные настроения товарищей. То есть, он бы тоже отправил в топку любовные стихи, но и революционные стихи он жаловал с сомнением. Вообще, любые стихи.              — Как же общество построить без любви? — противопоставила учительница. — Да и тем более, какое социальное значение вы видите в этом стихотворении? Оно было написано сугубо для зрителей…              «Ну начинается, — закатил глаза Итачи. — Можно я пойду домой?»              Эти споры его утомляли: он не видел в них смысла. Зачем провоцировать старую кошёлку на дискуссию? Чем это поможет миру?       Сам он не замечал, что на месте Пейна поступал примерно так же.              После того, как разговор оппонентов закончился ничем, учительница с мученическим вздохом вызвала к доске Итачи — была его очередь.              И всё же ей было невероятно любопытно: какое же стихотворение выбрал он?       Ведь выбор явно отражает симпатию. А симпатия отражает личностные приоритеты, характерные особенности.              Из всего разнообразия стихотворений Яхико выбрал агрессивное, бунтарское, с глобальным подтекстом. По всей логике Итачи тоже должен был, как все мальчишки, выбрать Маяковского или кого-то близкого ему, или что-то абстрактное, а может, Есенина…              Итачи прошёл меж парт своим привычным размеренным шагом, как всегда немного сутулый, немного усталый. Он встал у доски по обыкновению равнодушно, будто бы безучастно, и огласил то, отчего у всей аудитории отвисла челюсть:              — Иннокентий Анненский, «Среди миров».              Кохару удивленно повернулась к студенту, но он уже начал читать:              — Среди миров, в мерцании светил, — тон его был размеренным, но не механическим, не притворно равнодушным, нет, в нем была какая-то меланхолическая ненавязчивая эмоция, которая в низком спокойном голосе пробирала до дрожи, — одной звезды я повторяю имя. Не потому, чтоб я её любил, — взгляд черных холодных глаз растворялся где-то меж портретов и цветов на стене, поблескивая в лучах заливающего аудиторию солнца, — а потому что я томлюсь с другими…       

И если мне сомненье тяжело, Я у нее одной ищу ответа, Не потому, что от нее светло, А потому, что с ней не надо света.

             Солнце множеством вытягивающихся прямоугольников продолжало плыть по очертаниям кабинета, застывшего в тишине. Вскоре медленно, робко захлопал кто-то, и затем эти хлопки подхватили, продолжили с умеренным темпом, и, когда всё закончилось, Кохару спросила:              — Итачи, ты выбрал это стихотворение, потому что оно такое короткое?              — Нет, — ответил он.              Кохару нахмурилась и медленно похлопала ресницами. Обычно про такие стихотворения Итачи совместно с Яхико и Нагато выдавали критичные безжалостные вердикты вроде: «ваниль, банальщина, пошлятина, социальный атавизм, отпустите нас уже домой».              — То есть тебе это стихотворение…              — Нравится, — безразлично пожал плечами Итачи, и, казалось, слышен был глухой стук падающих на паркет челюстей. Ребята сперва смотрели на него ошалело, а потом, как и подобает, начали хихикать и местами даже ржать, посвистывая. — Хотя, — вдруг прервал он общую шумную реакцию, — сравнение со звездами банальное и пошлое, а любовная лирика и вовсе бесполезная трата творческих ресурсов сама по себе.              Группа загоготала вновь.              — Итачи, что с тобой, — восклицал Дейдара, — раздвоение личности? Похмелье?              — Чем же тебе в итоге понравилось стихотворение? — спросила Кохару, игнорируя гул в кабинете.              Итачи наклонил голову чуть вперед и вбок, и черные пряди упали на его лицо.              — Он говорит: «Не потому, чтоб я её любил»… — тихо вымолвил Учиха, и аудитория умолкла. — Видно, что ему не нравятся заезженные признания и пустые слова без смысла, такие как «любовь». Он ёмко смог объяснить свои чувства, и то, что вышло в итоге, гораздо лучше, чем если использовать эфемерные, двоякие названия чувств. И главное, он не ныл и не жаловался — я не выношу нытьё в поэзии.              Конан стыдливо прикрыла сборник с Анной Ахматовой. После чего открыла снова — пошёл этот Учиха со своим особо важным мнением куда подальше…              — Жалко мне вас, Итачи, — как-то вяло, душно протянула преподавательница. — Такой циничный скептицизм в таком юном возрасте. Так уж и быть, поставлю вам… четыре…              Так с четверки по литературе началась его весна. Казалось бы, прогресс. Может даже, жизнь налаживается. Но всё ещё по капле отравлял душевную радость висящий над душой долг с зимней сессии по высшей математике, тогда, когда с Саске у него было всё довольно плохо, и вместо учебы он долбил психостимуляторы. Ему, как назло, никак не удавалось её сдать. Прошлая преподавательница уволилась, и теперь вела занятия какая-то отчужденная, сухая женщина, которая ни черта нормально не объясняла, не имела методичек, и, в общем-то, с каждым месяцем ситуация Итачи становилась всё хуже, и в группе он такой был даже не один. Да, он считался гением, когда в школе прежде посещал занятия каждый день и имел возможность читать учебник во время болезней или со скуки. Но знания не могут появиться из пустоты. А с его вечными прогулами…              Но всё это было неважно. Как-нибудь да справится. Больше он думал о Саске. У него на носу были переводные экзамены, и Итачи всё старался его подтянуть по пробелам в знаниях, но проблема была в том, что натягивал он в итоге Саске разве что себе на коленки и переводил всё занятие в поцелуи, после чего, когда до сна оставалось минут двадцать, всё же возвращался к учебе, и они толком ничего не успевали. К счастью, у Саске в принципе и так хватало своих знаний, чтобы сдавать всё на отлично.              — Итачи-сан, — вдруг прозвучал голос где-то за пределами бурного потока собственных мыслей, и Учиха оглянулся на сидящего рядом товарища. — Вы всё времени даром не теряете, — его непроницаемое лицо, как обычно, расплылось в какой-то пугающей, дикой улыбке. — Простите мне моё любопытство.              Было очевидно, что Кисаме смотрит своими глазами-жемчужинами с едкой крапинкой на выглядывающие из-под закатанных рукавов черной рубашки царапины на локтях Итачи. И нет, Учиха ещё не использовал по назначению купленные товары контрацепции. Не было возможности, целый месяц! И именно поэтому он мог разве что потихоньку мучить Саске в своей запертой комнате, а тот, дабы не издать ни звука, царапал Итачи всюду, куда дотягивались его пальцы. А Итачи нравилось.              Но делиться своими приятными воспоминаниями с кем-либо он желания не имел. Поэтому для Кисаме лишь пожал плечами.              Они всё ждали, когда начнется собрание группы, ради которого их оставили после занятий — все уже жутко хотели домой и теряли терпение. Но, наконец, в аудиторию вошла их куратор.              Сперва она очень долго в очередной раз втолковывала им, что курить на территории училища нельзя. Затем очень нудно и с выражением крайней серьезности на лице читала лекции о том, что прогуливать — очень плохо.              — …Итачи и Кисаме, — строгим, но уже усталым за день голосом, обратилась она к двум сидящим рядом студентам, — вас так могут отчислить. Без шуток. Мы уже тянем вас, как можем.              Итачи в такие моменты просто раздраженно отводил взгляд: каждую неделю каждого месяца одно и то же. Почему бы им просто не оставить его в покое? Отчислят так отчислят. Вот только если раньше его отчитывали одного, то теперь к нему прибавился ещё и Кисаме. Не хотелось этому радоваться, а всё же получать тумаков вместе с кем-то проще.              — Ну и под конец… — она вдруг запустила руку в свою сумку, и группа сразу заинтересованно вытянула лица в предвкушении, — вот вам тут, брошюрки от минздрава и прочих там…              Группа сразу протянула разочарованное «э-э-эх»: они-то надеялись, что им, как в американском кино, раздадут презервативов задаром или чего-нибудь такого. А не одни и те же бесполезные для них социальные рекламы вроде «Наркотики — это плохо!».              Брошюры прошлись по партам, и каждому пришлось взять их в руки, поглядеть, а затем ещё и запихнуть в свои сумки. Как и ожидалось, почти все они были привычными: «Сломай сигарету, пока сигарета не сломала тебя», «Выбери жизнь, а не наркотик», в общем, Итачи даже не стал вчитываться в их суть, но одна вдруг задержала на себе его взгляд.              «Не молчи» — такой красный заголовок был на черно-белой картинке, на которой сбоку был изображен забитый, испуганно сжавшийся в комок подросток.              Итачи скривился. И почему он вдруг остановился на ней? Очевидно, что эта листовка для тех, кого дома, например, бьют родители, но это явно не его случай. В душе сразу скребло какое-то неприятное чувство отторжения: слишком навязчивый, слишком эмоциональный дизайн. А всё равно глаза продолжали читать.              «Есть вещи, которые нельзя терпеть», — гласил новый подзаголовок уже белым шрифтом, и за ним шёл целый абзац текста о том, что иногда нерадивые взрослые могут совершать по отношению к ребенку противоправные действия и трогать их там, где не принято, в общем, реклама против семейного насилия на доступном, явно детском языке. Судя по всему, эти брошюры предназначались для школ, но заодно пошли и в училища, пускай в случае Итачи тут было всё битком набито совершеннолетними бугаями с криминальной активностью, которым палец в рот не клади.              «Я сам (а) этого хочу — так ли это?» — вещал заголовок номер два, и тут Итачи уже слегка напряженно выгнул бровь.              «Можешь ли ты быть уверен (а), что твоё согласие или даже инициатива — не результат манипуляции взрослого или не попытка психологической защиты? Задай себе вопрос: почему я этого хочу?».              — Я не хочу этого терпеть, Итачи, это невыносимо. Ты не представляешь, что я испытываю… ты не представляешь… Я тебя ни о чем не прошу, не прошу же стать парой мне и всё такое! Просто… просто иногда будь со мной… как тогда… и больше… не причиняй мне боли, вот и всё…              «Шр-р-рх», — бумага с едким скрежетом смялась в ладони, так и оставшись недочитанной — всё равно дальше были всякие телефоны доверия и рекомендации.              «Бред, — четко процедил Итачи внутри себя, быстро сминая и бросая в сумку остальные брошюры под удивленным взглядом Кисаме. — Не может быть такого, чтобы у Саске всё было в результате какой-то психологической защиты. От кого ему защищаться? От меня? Да я ради него и помереть готов! Жопу лижу ему день и ночь: братик, помоги с уроками, братик, дай денег, братик, покатай меня на байке. Он поэтому любит меня — потому что я делаю для него всё! Ведь так? Разве нет?».              — Итачи-сан, — хрипло проскрежетал голос друга в реальности, вырывая Учиху из мыслей, — у Пейна сегодня новоселье, он всех приглашает. Вы пойдете?              Итачи, протягивая дежурному в гардеробе номерок, перевел на одногруппника черный взгляд.              — Кисаме, — голос его был какой-то раздраженный и грубый, — меня тут что, несколько? Почему ты со мной всегда на «вы»? — Кисаме удивленно вскинул брови, теряя все привычное хищное выражение, и Итачи на миг стало неудобно, так что он скорее попытался сделать голос более дружелюбным. — Забудь. Я в деле.              Из училища студенты вышли всей толпой, по пути доставая сигареты.              — Ну че, нарежем какой-нибудь салат, бутерброды сделаем, чипсы купим и пивас, нормально? — предложил Яхико, и все поддержали его единогласно.              У Итачи внутри всё стягивало каким-то неприятнейшим вакуумом, и он просто жаждал хоть как-то отвлечься от этого чувства. Забыть, забыть, забыть, не думать! Солнце рябило глаза, вокруг, как обычно, бушевал гам из мужских басов, их гогота и свиста — лишь сигарета почему-то казалась сегодня спасительно усмиряющей, но все же и её было мало. Хотелось чего-то ещё.              После магазина орава студентов в составе Дейдары, Сасори, Нагато, Итачи, Хидана, Какузу, Кисаме и Конан ввалились в новую квартирку Яхико. То была однокомнатная, едва отделанная халупа на отшибе, выданная ему государством после того, как он два года отстоял за ней в очереди. До этого он вместе с остальными ребятами из своего приюта — Конан и Нагато — жил в общежитии.              Пока Нагато и Конан совместно с Яхико возились с приготовлениями на кухне, остальные расположились в единственной комнате кто куда влез: Сасори с Дейдарой вели бурный спор над какой-то книжкой, усевшись на расправленном диване, туда же, но с другого края, уселись по-турецки и Итачи с Кисаме, а Какузу устроился за письменный стол и чертил для Хидана какую-то схему в тетради, упорно пытаясь ему что-то объяснить или доказать (по услышанным Итачи обрывкам, что-то про марксизм).              — Все так любят бурные обсуждения, — заметил Кисаме, ухмыляясь и обнажая острые зубы. — Только мы с вами вечно молчим, Итачи-сан.              Учиха достал очередную сигарету, чтобы хоть чем-то занять руки, и нашёл неподалеку пустую алюминиевую банку от пива, игравшую роль пепельницы.              — К чему попусту болтать, Кисаме? — спокойно и равнодушно задал он риторический вопрос. — Люди говорят так много и думают, что тем самым обмениваются информацией, «в спорах рождается истина», всё такое. Но… — губы Итачи вдруг слегка скривились в ухмылке. — На самом деле им просто нравится говорить. Иногда можно понять другого без единого слова, а порой и с тысячей слов не видишь и проблеска истины. Но всё равно… — Итачи отвёл взгляд, выдыхая клубы белого дыма, — все просто живут в своих иллюзиях, каждый в собственном мире.              Кисаме, сидящий недвижимо, как камень, слушал Итачи с упоением, скрытым за привычной маской оскала на лице. Он сам не понимал, что ощущал в такие моменты, когда всегда молчаливый Учиха вдруг начинал говорить, но каждое слово одногруппника было ему как философское откровение, редчайшие морские жемчужины, и он кропотливо собирал их — такие красивые, сверкающие перламутром — в свои огрубевшие, плотные пальцы, и потом перебирал их трепетно в своем сознании снова и снова, разглядывая в них какую-то обнадеживающую истину.              — Получается вы, Итачи-сан, тоже живете в своём собственном мире? — хрипло и ненавязчиво протянул Хошигаки.              Итачи ссутулился, и черные пряди заслонили его лицо, пока зубы вновь прижимались к фильтру.              Про себя всегда тяжелее всего признать, что ты тоже можешь ошибаться, тоже можешь видеть всё не так, как оно есть на самом деле, что можешь обманывать сам себя. Итачи не был исключением.              Поэтому он смолчал.              — Я бы лучше чем-нибудь ширнулся, — пробормотал он негромко и поднял взгляд на Дейдару. — Есть чего?              — …но вместе с тем вечное меньше ценится… а? — Дейдара, отвлеченный от бурной беседы, перевел взгляд на окликнувшего его одногруппника.              — Ничего у него нет, Итачи, — вклинился Сасори холодным голосом, — и не будет.              — Ого, — протянул Кисаме, — очаровательно с вашей стороны, Сасори-сан. Будете для Дейдары новым папочкой?              — А ты хочешь со мной это обсудить? — с холодной угрозой отразил красноволосый, не поведя и бровью. Итачи напряженно перевел взгляд на друга.              — Достаточно, Кисаме, не будем портить Пейну праздник, — вымолвил он и взглянул на Какузу. — Что насчет тебя?              — Ну, — фыркнул Какузу, отрываясь от своей тщетной попытки провести ликбез для Хидана, — когда в одной экономической нише образуется вакуум, — он полез рукой в высокий носок, шаря пальцем по голени, — он неизбежно должен заполниться, ибо спрос рождает предложение.              Вскоре миру явился маленький пакетик с белым порошком, и Итачи, отсыпав Какузу кровно заработанные, услышал от него короткое «вмазывайся шприцом» и скрылся с этим пакетиком в ванной, дабы не устраивать шоу для кучи зрителей, особенно для Кисаме. Несмотря на то, что Итачи стоило бы положить болт на чужое мнение, беспокойства своего ЗОЖного товарища он проигнорировать спокойно не мог. Сам не знал почему.              К (не)счастью, стерильный шприц в аптечке Пейна всё же нашёлся, и Итачи без зазрения совести взял его, даже не думая о том, что это чужая вещь. Сейчас его голову занимал только процесс, вновь и вновь он прокручивал это в своей голове в судорожном предвкушении. У Дейдары дома он успел делать это уже пару раз.              Поначалу многих шприц пугает, человек уже окончательно понимает, на какой он остановочке, пускай и изо всех сил пытается убедить себя, что и оттуда сможет, если что, сесть на обратный поезд. Но Итачи даже ни в чем себя не убеждал. Он, может, не против помереть от передоза однажды. Зато умрет с удовольствием. И, если соотнести в голове статистику, ширяться он ещё может года три, а может, пять, за это время Саске как раз и обособится, выкинув Итачи, как давно сломанный кассетный магнитофон в эпоху пришедшим таким на смену CD. В голове Учихи это выглядело идеально. Да, суицидальные наклонности в разных формах преследовали его почти всю жизнь.              Совсем скоро каждую клеточку тела охватила долгожданная теплая волна кайфа.              Но не такого, как бывало раньше.              Эта внутренняя тревога где-то в глубинах души никуда не исчезала — чуть блёкла, но оставалась, и жажда продолжала подтачивать всё сильнее: нужно что-то ещё. Накуриться, нажраться. Без разницы. Казалось, ещё чуть-чуть, нужно было лишь чуть-чуть, и всё станет снова хорошо.              Руки тряслись, и Итачи пошарил по карманам в поисках чего-нибудь, потому что, кажется, у него ещё оставался косячок на черный день, и, о радость, он его нашёл в заднем кармане джинсов, завернутым в пакетик. Черт, он весь день на нём сидел и не замечал — тот сплюснулся и потрепался, но какая разница?              Скоро он уже жадно выкуривал гадкий дым всё в той же ванной.              Вроде бы наконец-то его окончательно размарило, поэтому он так и завис там, ни о чем особо не мысля и просто сидя на тамошней табуретке. Глаза — расслабленные, плывущие — бессмысленно вглядывались в череду серых трещин на бледно-желтой облупившейся краске стен. Черные и влажные глаза Саске, наконец, перестали преследовать его — и те, что плакали, и те, что желали ему никогда не рождаться, и те, что задавали ему обвиняющие вопросы… Сейчас они оставили его в покое.              — …тачи-сан! — сквозь толщу воды и тумана собственного забвения, донесся до него знакомый голос. Кисаме когда-нибудь даст ему побыть наедине с собой? Черт, кажется, он не закрыл дверь, потому что уже видел перед собой большую фигуру одногруппника, заслоняющую кислотный свет лампы. — Нехило вас мажет, Итачи-сан, — ухмыльнулся Хошигаки, наклоняясь к товарищу с очевидной целью потащить обратно хоть на плече.              — Не лезь, — пробормотал Итачи, лениво отмахиваясь от тянущейся к нему руки. — Мне и тут хорошо.              — Как скажете, Итачи-сан, — пожал плечами Кисаме и сел на краю холодной ванны. — И всё же, вы меня простите, конечно, за очередные нотации, но герычем вам лучше больше не ширяться.              — Кисаме… — вяло проговорил Итачи, подымая взгляд к потолку и закрывая глаза, чтобы не рябил острой желтизной свет. — А я знаю, почему ты со всеми говоришь на «вы», и со мной.              — Хех, — оскалился Хошигаки, — и почему же, по-вашему?              — Это стена…              — Стена?              — Самая прочная и плотная стена между людьми, которую только можно придумать. Так и останешься на всю жизнь в своих стенах… Интересно. Что-то в этом есть.              — Наверное, вы правы, — довольно проскрежетал Кисаме, опираясь локтями на колени. — Я людей не обманываю и ими не обманываюсь. Даже вам стоит быть осторожным со мной.              Итачи медленно раскрыл веки и опустил голову, направляя на Кисаме тяжелый черный взгляд:              — И тебе со мной.              Оскал Кисаме стал шире:              — Это точно. Даже жаль будет, если скоро наши дороги разойдутся.              — В смысле?              — Ну… меня, наверное, и правда скоро отчислят. Если сам не отчислюсь.              — Брехня, — фыркнул Итачи. — Ты ж знаешь… эти… больше пугают. Да и чего тебе вдруг приспичило прогуливать? И тем более отчисляться.              — Ну, знаете… мне нужны деньги. Прямо как всем, конечно. Вот я и нашёл занятие по вкусу. Но вы лучше сперва протрезвейте, Итачи-сан. Потом и поговорим.              Вскоре Итачи всё же вытащили на свет божий из ванного укрытия от общества, и Пейн долго негодовал по поводу того, что тот трогал его вещи и курил траву в его ванной. Но простил, назвав Итачи «типичной жертвой капитализма», и посмотрите, мол, к чему он приводит — люди от безысходности на иглу садятся.              А Итачи, мысленно дав себе обещание однажды после отходняка дать Пейну по роже, тогда задумался: если отбросить сентенции про капитализм, чья же он жертва на самом деле?