Глава 10. Как всё (не)хорошо складывается
30 октября 2018 г., 14:28
Из этого сделаны сладкие мечты. Кто я, чтобы отрицать? Я путешествую вокруг всего света — Каждый что-то ищет. Кто-то хочет использовать тебя, Кто-то хочет быть использованным тобой. Кто-то хочет злоупотребить тобой, Кто-то хочет, чтобы им злоупотребили. © Eurythmics — Sweet Dreams (Are Made Of This)
У Орочимару каждый день неизменно начинался в пустой и холодной постели — он был холост и терпеть не мог допускать зверюшек к своей кровати (homo sapienсе в том числе). Затем обычно следовал бодрящий травяной чай (боже упаси в его-то возрасте налегать на кофе — паранойя касательно здоровья уже достигла высшей точки, хотя внешне ему можно было дать не больше сорока). Затем следовала каша геркулес на отборном молоке или мюсли, утренняя пробежка в частном парке у озера, контрастный душ с бодрящей ароматерапией, и вот его уже ждали деловой костюм от Prada, черный Мерседес с личным водителем под окнами и Кабуто, Кабуто, Кабуто, Кабуто. Очень много Кабуто. Но этот день почему-то решил начаться в обратном порядке: сперва случился именно Кабуто, а потом уже всё остальное. — Орочимару-сама, вы уже проснулись? — раздался его спокойный, неуслужливый голос, и Орочимару, нахмурив брови, поёжился под одеялом. Затем ресницы его затрепетали, и он с усилием воли разлепил один глаз. — Какого хрена ты тут так рано? — голос его был совершенно бодрый, пускай и холодный, словно это не он проснулся буквально пятнадцать секунд назад. Орочимару вообще сложно было застать врасплох. — Сегодня впереди очень много важных дел, как-никак, ответственное мероприятие. К тому же пришли некоторые вести. Товар в северном районе был сбыт даже быстрее обычного, хотя всё объясняется наступившей весной, — начал перечислять он по памяти, не глядя ни в какие блокноты, — все приготовления к новой поставке уже начаты. Ещё шестёрки снова забивали какие-то стрелки между собой, проводили собрание, закончилось тяжелыми травмами для парочки младших, и старшие быстро отмазали их от группировки, так что никто не при делах. И ещё под вас снова копал Учиха Обито, но, кажется, все его поползновения остаются не более чем предохранительной осторожностью. Орочимару тяжело и протяжно вздохнул с нескрываемым раздраженным рыком: — «Бывало, он еще в постели: к нему записочки несут…» — иронично цитируя Пушкина, потянулся он. — Пусть копает, сколько влезет, не докопается. — Это верно, но предосторожность не помешает, — поправляя очки, пожал плечами Кабуто. Его темно-карие глаза не могли отказать себе в удовольствии жадно наблюдать за тем, как его мастер вальяжно поднимается с кровати, встает у раскрытого шкафа и одним движением позволяет слететь темно-фиолетовому шёлку его халата вниз, грациозно обласкивая по пути каждый изгиб ухоженного мужского тела. Хотя восхищения Кабуто по большей мере всё же оставались чисто платоническими и сосредоточенными на личностных качествах, и никаких интимных чувств он к начальнику не питал. — На пробежку сегодня времени не будет, рекомендую вам сразу пройти в душ, Орочимару-сама. Орочимару, ехидно ухмыльнувшись, потянулся к полочке с полотенцами и, не оборачиваясь, задал вопрос: — А ты со мной? Кабуто раздраженно прикрыл глаза и сжал губы в полоску. — Орочимару-сама, — зло процедил он. В одно слово он попытался уместить нечто вроде: «Вы скоро в могилу меня сведете со своими глупыми шутками; я вообще-то ещё раньше вас проснулся и ничего, я не ною, не извожу людей вокруг!..», что Орочимару сразу понял и пошёл на попятную. — Ладно-ладно, — помахал он рукой, обвив вокруг талии полотенце. — Совсем у тебя чувства юмора нет. — Терпения скорее нет, тут каюсь, — резко сменяя гнев на приторную и притворную покорность, заговорил с ухмылкой секретарь. — А так с людей мне каждый день смешно. — Везёт, — послышалось уже из коридора вместе с уходящими шагами. — Мне вот с них каждый день дурно. — По вам на первый взгляд и не скажешь, что вы депрессивный человек, — проговорил Кабуто уже в пустоту.***
— Орочимару-сама, ваш диетолог просил не кушать вне кухонь и столовых, — отметил Кабуто, глядя на то, как его мастер решил умять сэндвич с тунцом прямо в салоне мерседеса, заправив за шиворот чистый шёлковый носовой платок. — Это влияет на биоритмы в жкт. — Нахуй его, я сам себе диетолог, — зло процедил Орочимару, прожёвывая упертый с банкета элитный бутерброд. Кабуто даже немного сжался, услышав от этого интеллигентного человека мат. — Сегодня слишком потный денёк, Кабуто, а впереди ещё выступление перед несмышлёными мартышками. Если я не поём, это хуже, чем если, о ужас, я поем в машине. — Тогда давайте хотя бы не всухомятку, — покачал головой Якуши. — Эй, Джиробо, останови у киоска. — О да, запивать бутерброд каким-нибудь холодным фруктовым чаем, — закатил глаза Орочимару. — Ладно, останови у шаурмичной. Возьму горячий чай. — М-м, — в раздумьях протянул Орочимару. — Ладно, не обломимся на пару копеек проспонсировать чертового Мадару с его Обито. — Ого, вы даже помните, кому какая точка принадлежит, — с легкой степенью восхищения, изогнул бровь Кабуто. — Ещё бы. Слишком много крови прежде проливалось за эти куски асфальта. Ты в те времена ещё вкладыши Турбо под подушкой собирал, Кабуто, — в своей привычной змеиной манере прохрипел мужчина, растягивая губы в хищной ухмылке. — Ну, в приюте тоже много чего было. — Охотно верю, — без сарказма ответил Орочимару. — Зато как вы из института и больницы смогли так здорово подняться, я до сих пор не особо понимаю. Орочимару вытер губы салфеткой, и водитель, наконец, остановился, причем, на радость пассажирам, не у шаурмичной, а у столовой близ гастронома. — В эти времена, Кабуто, подняться можно было где угодно. Все госактивы валялись на дороге. Но и выжить в этой суматошной борьбе было непросто. Нужно было быть скользкой и очень ядовитой змеёй. Кабуто лишь хмыкнул, закрывая за собой дверь. Слушая такие рассказы, ему иной раз было обидно, что он родился поздновато и пропустил всю движуху. А может, и не зря? Выжил ли бы он в этой борьбе на самом деле? Хотелось бы ему знать ответ на этот вопрос. История, как известно, не терпит сослагательного наклонения. Вскоре он уже расправился со своим мелким поручением и вместе с Орочимару пересекал территорию главного здания их института. Атмосфера вокруг сегодня была необычной, и это как-то по-своему действовало на нервы: всякие ленточки, бантики, шарики, фонарики, свистелки, перделки и всё-всё-всё про «День открытых дверей». Будто Новый год, ей-богу. Множество незнакомых лиц, слишком большое множество. И все — школьники, естественно. Родители, преподаватели. Богатеи и ботаники, или ботаники-богатеи. Впрочем, какая разница. Пробиться сюда могла лишь особая категория людей, никак в общем-то не связанная порой с умом или деньгами, пускай все вокруг и считают, что попасть сюда можно лишь по блату. На деле же всё решала уникальность. В обществе бытовал миф о местной коррумпированной системе, поэтому приходили сюда в основном просто посмотреть на красивейшие резные колонны, сияющие белым светом, статуи и прочую украшающую богатую архитектуру вуза лепнину. Большой актовый зал уже был набит, и там вещала что-то в микрофон полная женщина в темно-бордовом костюме. Совсем скоро речь Орочимару. Естественно, без какой-либо подготовки, бумажек, листочков, подсказок. Этому человеку такое не нужно. Официальные выступления ему давались легко, с виртуозностью истинного оратора, разве что сложно было ему подавить внутренние порывы иной раз уйти в неформализм и назвать аудиторию птенцами, или вдруг сказать что-нибудь непатриотическое. Впрочем, ему всё прощалось. Вдруг вынырнув из собственных размышлений, Кабуто обнаружил, что его начальник уже начал речь за кафедрой перед сотней юных лиц. — …полная готовность посвятить себя науке. Отдать ей всё. И, главное: получить в обмен результат. Наш институт даёт возможности проявить себя в любой сфере биохимической физики и пробраться в те тайные уголки онтогенеза, куда прежде не добирался никто. Проблема нашего научного мира всегда одна: есть умы, но нет спонсирования. И наш вуз успешно её решает уже многие годы. В принципе, он зарекомендовал себя настолько, что среди инвесторов именно его проекты всегда в приоритете. Привычная ассоциация научной деятельности с вечным прозябанием в тусклом свете лаборатории на копеечную зарплату с никому не нужным проектом — это не про нас. Но, естественно, мне нужны только лучшие из лучших. Неповторимые, уникальные личности. Сейчас же вы все разбредетесь в разные аудитории в соответствии с интересующей вас направленностью и там подробнее узнаете всё об образовательном процессе нашего института.***
Саске до сих пор пребывал в лёгком шоке. Или даже в не очень лёгком. Пока все вокруг с шумом поднимались со своих мест и торопились искать нужную им аудиторию, он всё также сидел на месте, прокручивая в голове одну и ту же глупую мысль вроде: «Этот мужик — тот самый блатной врач, что копался в моей жопе и ещё немного в моей душе». Вскоре он суетливо закопошился, выуживая из карманов джинс помятую брошюру с перечисленными отделениями и соответствующими аудиториями. На этот самый день открытых дверей он приехал безо всякого сопровождения и не понятно зачем. Он знал, что ему никогда не поступить сюда, но почему-то его тянуло в это место с необычайной силой: просто посмотреть, просто помучить себя тем, как могло бы быть, но у него не будет — просто интерес. Черные глаза вчитывались в заголовки: «Отдел фотохимии и фотобиологии» «Эт чё? — с пренебрежением фыркнул подросток. — Догадываюсь, что фото там не делают, но всё равно какая-то непонятная туфта». «Отдел электроники органических материалов и наноструктур» «Это что, как-то связано с кибернетикой? Интересно, но почитаем дальше». Саске читал ещё много заголовков, но не видел между ними никаких различий. Например, он понятия не имел, в чем было бы преимущество, да и вообще разница между отделом «химии пищевых веществ и биотехнологии» и отделом «новых методов биохимической физики». Поэтому, привычно психанув, он, в итоге, ткнул куда-то наугад и пришёл туда, куда завели ноги, а точнее просто туда, куда шло большинство. О чем сразу же пожалел. Ему уже стало ясно, почему все сюда шли. Каким-то образом, именно этой отраслью заведовал тот же самый мужик, Орочимару или как его там, который на досуге по четвергам иногда ковыряется в чужих… — …отдел кинетики химических и биологических процессов изучает настолько широкий спектр жизнедеятельности организмов, что способен каждому дать проявить себя в наиболее интересной ему области, — прерывая чужие мысли, говорил Орочимару, сидя за столом с ноутбуком и щелкая слайды своей презентации, проецирующиеся на белое полотно. — Я лично занимаюсь изучением процессов старения организма и, естественно, способов противодействия этому. Не буду скрывать, такого рода проекты иногда спонсируются лучше, чем поиски лекарств от болезней. Так уж устроена нынешняя экономика. Но, в принципе, стеснение в финансах не так губительно для исследований в естественных науках. На протяжении многих десятилетий наш институт занимался самыми разными опытами и исследованиями. Например, в этой самой аудитории восемьдесят лет назад проходила знаменитая международная научно-практическая конференция, на которой на том самом месте, — Саске вдруг забыл, как дышать, когда Орочимару указал прямо на него, сидящего за второй многоместной партой посередине, — сидел Дмитрий Иванович Менделеев. Также, так или иначе, в нашем институте успел побывать и Павлов, и другие великие деятели… Саске, уже не слушая ничего вокруг, набрал воздуха побольше, нервно метая взгляд то на проекцию в черно-белых тонах, то на плакаты на стенах с не понятными ему рисунками и схемами, то в окно. Он не знал почему, но на него нахлынула удушающая волна чувств, и голову словно накрыло чугунным чаном, сквозь стенки которого уже не доходили никакие звуки. «На моём месте… там, где я сижу…» — циклично повторял себе он, вглядываясь в деревянную поверхность парты, за которой находился. Она была явно новая, современная, и ей уж точно не было семьдесят лет, но всё равно, всё равно… Он думал о том, что мог бы что-то, мог бы быть кем-то. Словно это эфемерное нечто было так близко, но так далеко — сила знаний, слава, и, наконец, зарождение столь не хватающей ему элементарной любви к себе. Сделать нечто, что заставило бы его себя уважать. Что заставило бы Итачи на него посмотреть… Кто он? Чем отличается от людей вокруг? Отчего-то все эти незнакомцы казались ему одновременно и глупее, и всё же в чем-то лучше — что за парадокс? «Они все лишь бараны с одинаковым взглядом, но что я? Что я? — говорил он себе, не слушая уже ничего вокруг и никуда не глядя. В дрожащих руках под партой сминалась темно-голубая брошюра. — Они городские. Такие уверенные в себе, выпячивающие грудь, будто бы знающие всё наперед, в накрахмаленных белых рубашках и нелепых шёлковых галстуках. А я приехал сюда из никчемной глубинки. У меня изначально там не было шансов, да? Черт. Черт…». Саске сейчас понимал, как нелепо выглядит в своём темно-синем свитере и джинсах среди ребят в официальных костюмах, с которыми рядом сидели такие же напыщенные официальные мамы с ядовито-красными губами и холодными глазами в хищных оправах очков. На очередном слайде презентации уже обрекающим приговором виднелись цифры цен за подготовительные курсы, количество нулей в которых Саске даже не стал считать. Не было никакого смысла. «Глупо было сюда приходить, — цокнул он, сжимая лакированную бумагу до треска. — Я же, пусть и не говорил даже Итачи об этом, хотел быть ветеринаром, верно? Вот и всё. А люди и всякие их там биохимические процессы мне вовсе не сдались». Все тело подростка напряглось в одном очевидном порыве: скорее встать, покинуть этот институт, невзирая на пренебрежительные взгляды вокруг, сесть в автобус, доехать до вокзала, сесть на другой автобус и ещё час провести в пути до родной глубинки в пригороде. После чего просто забыть. Но его намерение вдруг было прервано проскользнувшей перед лицом белой бумагой в клетку. Когда он поднял вопросительный взгляд на положившего ее ему на парту парня в очках, тот уже клал листы другим, пока профессор, сидящий за компьютером, продолжал вещать: — Сейчас я попрошу вас написать на этих листах своё имя, номер места и домашний телефон, — речь его была столь уверенной и беспечной, будто делать нечто подобное — нормальная практика для Дня открытых дверей, а вовсе не придуманная им только что прихоть. — После чего я хочу увидеть от вас эссе на пол-листа на тему: «Почему я выбираю науку». «Эссе? — недоуменно повторил Саске. — Это типа сочинение? А вступление, итог и т.д. нужно? Ничего, блять, не понятно, как обычно. Этому мужику только в жопах ковыряться, а не задания давать», — зло процедил он внутри себя. «Зачем мне нужна наука… — мучительно прокрутил он внутри себя раз десять. — Да не нужна она мне. Что я тут забыл?». «Наука — это то, что неизменно вызывает уважение в глазах других. Соваться в это дело — как глупая игра в рулетку, и либо тебе достанутся деньги и слава, либо ничего. Конечно же, каждый учёный или тот, кто просто пришел сюда из школы, мечтает именно об этом, даже тот же Менделеев, я уверен в этом, а иначе о своей Периодической таблице он рассказал бы разве что своей жене. Не сказать, что мне всё равно, к примеру, на человечество и его прогресс — ведь я тоже часть человечества, но стоит признать: этот прогресс неизбежен, а вот кто именно впишет свои имена в историю зависит от того, кто больше подсуетится, и все это — как одна сплошная игра, в которой множество зверей дышат друг другу в затылок, и я хотел бы победить в ней, чтобы получить признание — не у людей, а хотя бы у самого себя». Саске прекрасно понимал: такие меркантильные слова, в каждой строчке пронизанные агрессией, не нужны ни одному нормальному экзаменатору, и могут разве что поджечь чью-то лицемерную задницу, чего он всей душой и жаждал в эту минуту. Пусть кто-нибудь порвет этот листок, гневно обижаясь на правду, он бы с удовольствием ещё и харкнул всем местным деятелям в лицо. Он усмехнулся своим типичным юношеским фантазиям, с трепетом щекоча раскалённый добела внутри максимализм. Правда максимализм оставался только лишь максимализмом, и Саске не догадывался, что его выпады никого не удивят. Поэтому, как только аудиторию покинули все школьники, и перед Орочимару оказалась заветная стопка листочков, а ещё свежезаваренный листовой зелёный чай и диетический фруктовый батончик, он потянулся за ними сразу же, с ехидной ухмылкой восклицая: — Давай сюда, Кабуто. Наконец-то хоть над чем-то повеселиться. Кабуто лишь тяжело вздохнул и сел за ближайшую парту, не удерживая внутри мученической жалобы: — Наконец-то всё это закончилось… Неужели вы не устали? Яркие солнечные лучи окрасили золотом парящие в воздухе пылинки, подсвечивая янтарные глаза профессора. — Я забываю об усталости, Кабуто, когда дело касается… — начал Орочимару и резко отвлекся на листы, начиная их судорожно перебирать. — Место два-пять, место два-пять… — забормотал он, щуря глаза. — Кабуто, ты когда-нибудь задумывался над формулой успеха для ученого ума? — Позвольте мне грубость, Орочимару-сама, но вопрос глупый — конечно, я думаю над формулой успеха для ученого 24 на 7, — сложил руки на груди Кабуто. — А чей листок вы ищете? — Мальчишки в свитере. — Дайте мне, — Якуши встал и взял стопку, быстро найдя искомый лист и вручая начальнику. — Вот. Запоминающийся почерк. — И какие же основные принципы ты выделяешь для себя на данный момент? — сквозь шелест бумаги вопросил мужчина. — Успеха? — выпав из темы, на всякий случай переспросил ассистент. — Что ж, я выбрал некоторые основные его аспекты и сформировал из них то, что я назвал «Принцип Эдисона». — За что ты мне нравишься, Кабуто, — развел губы в широкой ухмылке Орочимару, поднимая глаза и отводя в сторону согнутую в локте руку с листом, — это за то, что по твоим названиям сразу ясно, в чем принцип, и можно не слушать дальше. — Я надеюсь, это был комплимент. — Почему ты не выбрал основным принципом «гениальность»? — не отвечая на предыдущую реплику, вопросил профессор. — Это противоречит базовой логике, — поправил очки Якуши, — ведь мой принцип Эдисона уже основывается на гениальности, но извлекает из неё больший профит. — Чужой гениальности, — поправил оппонент. — Именно. Но максимально развить собственный ум тоже необходимо, чтобы быть способным орудовать данным принципом. Ведь Эдисон тоже был великолепным ученым, и он не смог бы присваивать и совершенствовать чужие разработки, не будь он им. — Интересно, интересно, Кабуто… — забормотал профессор, всё ещё не глядя в лист, — не ново, но интересно. Требует доработки. Принцип Эдисона неидеален наличием в нём самого имени Эдисона, которое уже у многих ассоциируется с плагиатом. Плагиат — это скандалы, это вечная угроза репутации. Мне больше нравится трансформация этого принципа под другое высказывание: «Талантам надо помогать — бездарности пробьются сами». Инвестиции, мой коллега. Древнейший проверенный способ получения прибыли. — Спорное утверждение, — возразил Кабуто. — Вкладываться в пять чужих однобоких умов может быть не так практично, как присвоить себе сотню сырых разработок и уже самостоятельно вертеть их в более выгодном и результативном отношении. Чтобы не вышло «Лебедь, рак и щука», все ресурсы должны концентрироваться в одном человеке. — Главное, чтобы этот человек не лопнул, — ухмыльнулся Орочимару. — Ладно, давай, наконец, почитаем продукты мышления нового поколения. И Орочимару начал читать вслух, с присущей ему равнодушной, но выразительной шипящей интонацией. После он опустил лист и вопросительно взглянул на Кабуто. — Нагло и глупо, — пожал плечами Якуши, — но концовка с мотивацией мне понравилась. — Получить признание самого себя — самое сложное, что может сделать человек, не имеющий этого изначально. Даже когда их признают миллионы, они всё равно продолжают подсознательно считать себя никем. Вот на таких наживаются Эдисоны. — Было бы на чем наживаться, — фыркнул Кабуто. — Мальчишка, очевидно, не гений. — Полная противоположность своему брату, — задумчиво проговорил профессор, глядя в окно на университетский парк и щуря золотые глаза от яркого солнца. — Вот там точно гений с присутствующим самомнением… Наверняка, подавляет брата, отчего тот становится таким удобным не только для него, но и для, например, нас. — Вы его знаете? — удивленно проговорил ассистент. — Сложно забыть тот случай, когда Цунаде выдернула меня посреди конференции. Этот мальчик — мой бывший пациент. Кабуто захлопал глазами, недоумевая. — Которого изнасиловали, — будто в трансе, проговорил он. — Тише-тише, врачебная тайна, — усмехнулся Орочимару, бегло просматривая листы остальных студентов. — После того случая я немного расспросил Цунаде об этих братьях и глубоко задумался, — он убрал стопку бумаг и сложил руки на груди, концентрируя всё внимание на собеседнике. — Есть два брата: один — гений, но в итоге занимается лишь саморазрушением и губит себя; второй — посредственный ребёнок, растущий в его тени. В ком действительно лежит семя истинного потенциала? На первый взгляд кажется, что в гении, на то он и гений, не так ли? Но что, если взглянуть на ситуацию более разнопланово? Ассистент чуть склонил голову вбок, поправляя очки. Орочимару продолжил свою речь. — В этом ребёнке тлеет что-то сильное, Кабуто. Мне хватило лишь той крупицы контакта с ним, чтобы почувствовать ветер, и я хочу знать, куда он приведет. В конце концов, наблюдать за миром и экспериментировать — моя страсть. — Экспериментировать с людьми, — с лёгкой усмешкой поправил Кабуто. — Это важнейшая часть прогресса, — ещё шире развел губы в ухмылке профессор, обнажая пробудившийся внутри оскал.***
С того дня прошло уже несколько других то дождливых, то солнечных дней, а сегодня день был просто никакой. Очередной легкий для Саске экзамен, очередная повседневная бытовуха, с той лишь разницей, что сегодня у его брата был выходной. А он снова заперся в своей комнате. — Нии-сан… — хрипло позвал Саске, прижимаясь лбом к запертой двери в обваливающейся белой краске. Одну такую отслоившуюся шкурку белой эмали он как раз оттягивал сейчас пальцами совершенно бессознательно. — Ты снова меня не впустишь? Это длилось уже третью неделю. Итачи постоянно то работал, то пропадал где-то, а на выходных просто запирался. Саске вообще почти не видел его. А когда всё же умудрялся ловить, то получал очередной невразумительный «от ворот поворот» с тычком в лоб, «прости, Саске» и невнятными оправданиями с последующим исчезновением из виду. Эти самые оправдания включали в себя нечто вроде «я болею», «я устаю на работе», «мне нужно готовиться к экзаменам» и так далее, но на самом деле, конечно же, Итачи просто в мучительных агониях депрессии и усталости то пытался перетерпеть отходняки, то тщетно запивать их водкой, и зрелище это было столь ужасным, что никому показываться в таком виде он не желал. Особенно Саске. О чем последний, конечно же, не догадывался. — Я тебе мешать отдыхать не буду, Нии-сан, — стеснительно произнес младший Учиха, всё ещё шкрябая краску с поникшим видом. Сутулый силуэт в темном из-за задернутых штор родительском зале освещали лишь мелькающие цветные блики беззвучного телевизора. — Я просто… просто с тобой посижу и всё. Ответа не было. Вчера Итачи принял какую-то слишком жуткую бодягу, чтобы сегодня быть способным на общение. Ему было скорее просто плевать. — Хах, — отчаянно усмехнулся Саске, отдирая кусочек эмали до конца и бросая его на пол. — Ты прости, что я не девушка, — голос уже становился сиплым — настолько сейчас душевная боль становилась невыносимой и щипала глаза кислотой слёз, — и что меня из-за этого поиметь такая проблема. Нам всегда с тобой мешали, — Саске запнулся, подавляя спазм в носоглотке. Не реветь. Не реветь. — А сегодня ч-чем не случай? — голос уже дрожал и срывался на писк, отражаясь эхом от стен в пустой квартире. — Хах… — Саске, — наконец-то раздался долгожданный голос. Глубокий, усталый. Родной. Пугающий, но родной. Пробирающий до трепета в душе с одного единственного «Саске». — У меня сессия. И я болею. Дай мне спокойно полежать и отдохнуть. Всё. Не придумывай себе ничего. — Просто скажи мне честно! — сорвался на крик Саске, стукнув кулаком в дверь — так, что пошатнулась картина на стене. — Скажи, что наигрался! Что надоел маленький глупый брат! Что мешаю! СКАЖИ! — заорал с хрипом он, сгибаясь ещё сильнее и царапая дверь. — Если продолжишь истерику — скажу, — бескомпромиссно выдал старший. — Мне от твоих психов только дурнее. И потом, поверь, когда пройдёт моя головная боль, я выйду и надаю тебе очень крепко. Саске сжал зубы до боли. Новый спазм вырвал всхлип из носоглотки, слышный на всю квартиру. — Ну и пошёл ты! — выкрикнул он и убежал в коридор, чтобы скорее обуться, накинуть ветровку и уйти куда-нибудь за гаражи, чтобы курить всему миру назло. Конечно, как это всегда бывало, совсем скоро ему стало скучно, и он вернулся. Телевизор уже гремел на всю катушку. На кухне слышны были постукивания ножа. Все были дома. — Мам, — обратился Саске к Микото, уже кушая суп. — Слушай… — Что такое, сынок? — с участием вопросила мать, копошась с какими-то банками. — Ну, — Саске замялся, водя ложкой по дну тарелки. — Как бы сказать… Если человек тебя избегает, что это значит? — Хм? — женщина похлопала глазами, перебирая в голове различные романтические варианты того, о чем идёт речь. — Это значит, что нужно оставить человека в покое, — пожала она плечами. — Забыть её, и дело с концом, — Саске немного глупо нахмурил брови на слове «её», но мать продолжала уже с энтузиазмом. — Таким красивым мальчикам, как ты, Саске, нет смысла размениваться на тех, кто гнёт пальцы. Цени себя больше, и девушки табунами будут падать у твоих ног. Не позволяй никому вить из тебя веревки, — поднимая указательный палец, наставляла Микото, на что Саске молча кивал и вскоре сбежал с кухни, избегая расспросов. А кроме кухни из всех мест в квартире ему оставался для времяпрепровождения разве что зал с уже подградусным отцом, лежащим в синем махровом халате на диване перед телевизором. Саске сел рядом, подтягивая к себе колени и глядя в экран. По телевизору шла очередная политическая передача вперемешку с новостями. Младший сын уже давно понимал всё, о чем говорили в них и о чем любил гундеть его отец, но чем больше бубнежа он слушал, тем больше ему становилось плевать, совершенно плевать на политику — на капитализм, на социализм, на правых, на левых, на всех. Его всегда волновало только одно. — Пап, — обратился он уже к отцу, ковыряя под ногтем на большом пальце на ноге. — Что, сын? — ответил Фугаку, наливая себе стопку. — Почему Нии-сан со мной не общается? Хотя я его младший брат, — вопрос Саске отдавал явной тоской, а сам он сидел, не сводя пустого взгляда со светящегося экрана, окрашивающего сияющими голубыми бликами его черные глаза. — Кхм, — прочистил горло отец, обдумывая вопрос и подготавливая речь. — Ну, начнем с того, что твой брат — тот ещё социопат… — Итачи не псих, — скривился Саске. Раньше он любил в ссорах обзывать Итачи психом, но на самом деле так не считал. — Я не говорю, что он псих, — пожёвывая бутерброд, пробормотал мужчина. — Я говорю, что личность он асоциальная, понимаешь? Из этих. Любить не умеют, сопереживать, сочувствовать. Вот эти — социопаты. От слова «социум», понимаешь? Им плевать на людей вокруг. И ты от него любви хочешь? Ты от проститутки и то любви и слов хороших больше получишь за сто рублей, чем от брата своего, вот что я тебе скажу. Он — эмоциональный инвалид. У него никогда друзей не было. Так, какие-то там, когда-то там… давно. Сейчас уже никого. Ты мне найди парня, ну, нормального парня, который в двадцать… один? — спросил отец и получил от Саске кивок, после чего так же с важным видом продолжил: — В двадцать один год сидел бы все выходные дома, запертый в своей комнате. Ещё и пьёт, наверное, больше меня — весь пол в бутылках. Да я в его годы! — взмахнул он рукой. — Книжки-книжки-книжки! Библиотека! Дискотека, и снова библиотека. Эх! Синие блики всё мелькали на лице Саске, потерявшем всякий цвет. Уже ни грусти, ни тоски — пустота, съедающая сердце вакуумом. «Любовь… — повторил он внутри себя, пододвигая колени ближе. — Лучше бы её не было». В коридоре зазвонил домашний телефон, и послышалось материнское «Алло», после чего Саске перевел незаинтересованный взгляд в сторону коридора. С лица вдруг спала его мертвая мраморная маска, когда он услышал, как женщина произнесла: — Отогакуре?***
Давно Итачи не ходил на учебу. Очень давно. Недавно ему показалось, что он придумал идеальный способ жизни: он принимал, потом ходил весь бодрый и активный, сдавал долги на волне эйфории и несколько дней отсиживался в отходняке. Но как-то так вышло, что волны эйфории уже превратились в волны обычной жизни, а то, что теперь происходило после, было просто каким-то беспросветным дерьмом с примесью безнадёжности. Он даже усмехался про себя, что порой было настолько плохо, что он не принял бы уже ничего, пока ему не принесли бы это прямо в постель. Но, как только становилось хоть немного легче, его сразу же тянуло скорее на учебу, а точнее, к Какузу, как и сегодня. Это была депрессия, по большей части. Наверное, она. И организм у Итачи, что скрывать, сам по себе не отличался особой выносливостью. Но именно психика… Эти бесконечные навязчивые мысли порой принимали уже маниакальный уклон. Смерть. Он уже видел в ней какую-то свою особую эстетику. Так хотелось красиво умереть. А больше всего хотелось умереть от руки Саске. Или за страну. Или ещё как-нибудь эпично. Наверное, это всё пошло от единственного друга детства, что у него был — Шисуи. Шисуи любил все эти темы — героическая смерть, камикадзе, бросания на амбразуру или просто суицидальные темы, мол, как бы умереть так, чтобы это было прямо что-то. Итачи тогда не особо разделял, всё же он был младше, а вот сейчас дорос и понял, что тогда у Шисуи было в голове. Иногда Итачи думал — пойти бы в армию, отправиться на горячую точку, вот там он слезет с наркоты, не до этого будет. И там под свистом пуль и грохотом гранат спасет кого-нибудь — закроет своей грудью. И останется навечно в чьей-то памяти. Что примечательно, Итачи, сукин сын, не думал о Саске, не думал о своих родителях, которые все бы сошли с ума от смерти сына и умерли бы вместе с ним морально. Итачи, чем больше на него накатывало отходняковой депрессией и апатией, тем больше верил в то, что он ненужный, лишний и никем не любимый, оттого суицидальные фантазии становились всё красочнее. Когда он принимал и возвращался в нормальное состояние, он не начинал верить в то, что он кем-то любим, скорее, ему просто становилось совершенно плевать на то, нужен ли он кому-то, потому что с какой-то стати он вдруг становился нужен сам себе и неистово хотел делать дела — до недавнего времени. Сейчас эффекты становились всё слабее. Но без наркоты — он точно знал — он залезет в чертову петлю. Хотя нет, петли, если честно, он не понимал, другое дело красиво и пафосно… впрочем, это уже неважно. Очень часто Итачи думал о том, что его гениальность где-то просела и что он обвел себя вокруг пальца — расслабился, обманулся и наступил самовольно в медвежий капкан, который сейчас ломает ему кости своими зубами и выпивает последнюю кровь. Простыми словами, он понимал, что подсел и что пора уже слезать. Конечно, проще сказать, чем сделать. Ломок не было, как в кино, но психологически Итачи был уверен, что без порошка он уже всё, никак, ничто. Жизнь не имеет смысла. Лучше бы вместо этого были ломки. Сегодня он смог встать и пойти в учебное заведение только лишь ради того, чтобы получить новую дозу, больше его там уже ничего не интересовало. Утро было солнечное, прекрасное, всё в зелено-золотистом мерцании и пении птиц, на что Итачи было совершенно плевать. ПТУ. Какузу. Доза. Уже совсем рядом с воротами училища он заметил большой знакомый силуэт, чуть ли не закрывающий собой утреннее солнце. Это был Кисаме. Кисаме оказался умнее Итачи, Кисаме ни на что не подсел. Черт бы его побрал. Почему-то Итачи жутко не хотел сейчас потерять уважение этого человека. Вроде бы он уважения не желал прежде, не стремился к нему — как-то само сформировалось, и теперь не хотелось это терять. Кисаме раньше часто полагался на Итачи и делал в принципе всё, что Итачи ему говорил, и иногда Итачи казалось, что Кисаме — это такая его училищная замена Саске, или просто Итачи всегда лепит себе из людей замены Саске, когда его нет рядом, он не знал. Хотя, конечно, это было не более чем игрушечным суррогатом — особой привязанности к Кисаме Итачи так и не смог испытать. Почему? Ах да, он вчера ясно услышал этот демонстративный разговор Саске и отца в зале на весь дом. «Социопат» и «эмоциональный инвалид». Ну, раз дали диагноз, значит, и ничего не ждите. Как обычно шум, как обычно куча народу, как обычно не пробиться к расписанию. Но, как необычно, появилась новая бумажка, на которую смотрели все. На которую смотришь и думаешь «Как хорошо, что меня там нет!» и «Ну как кому-то можно было так запустить?». Но Итачи в этот раз так подумать не сумел, потому что на бумажке отчетливо увидел своё имя. К сессии не допущен. Вот так. Сердце даже ненадолго потяжелело, сжалось, и тошнота подошла к горлу. Какое унижение, и как обидно. Не было ничего удивительного: прошлый долг не закрыт, пропусков просто океан. Рядом в отчаянной ухмылке скалился Кисаме — его имя тоже было в списке. Гений вновь обманул сам себя, но Кисаме, кажется, знал, что этим закончится. Вскоре был классный час, и там куратор сказала Итачи и Кисаме четко и ясно, что скоро будет сделан приказ об отчислении, ничего поделать уже нельзя. Сто раз, мол, предупреждала, столько раз были сделаны замечания — они всё пропускали мимо ушей. На занятия Итачи, естественно, решил уже не идти. Какой смысл? А вот Кисаме остался. Ему, видите ли, интересно послушать про генераторы, пока ещё есть возможность. Что ж, Итачи про генераторы и так знал всё. Поэтому выбрал провести утро своего выходного дня на излюбленной набережной в компании сигарет. Карман грел пакетик с порошком. Солнце скрылось за тяжелыми серыми облаками.***
Саске с безразличием повертел сигарету в пальцах, прежде чем подкурить. Раньше это было для него лишь баловством раз в полгода, но сейчас что-то тянуло превращать это в пагубную привычку. В конце девятого класса курили уже многие. Саске не чувствовал мнимого расслабления, успокоения или чего-то подобного от курения, скорее ему просто, на манер брата, хотелось делать с собой что-то деструктивное — плоды юношеского максимализма в заботе угнетающей домашней обстановки всегда зреют и краснеют так быстро, что не успеваешь понять, когда же их столько выросло. Рядом послышался тяжелый вздох от глубокой затяжки — это Наруто задумался о чем-то своём с многозначительным выражением вселенской скорби на лице, словно ему предстоит спасение мира, и сейчас он покорно принимает свою судьбу. В общем, когда Наруто молчал, он был похож на очень глубокую и интересную личность, а сигарета и вовсе добавляла ещё большей загадочной томности. Но по факту, это Саске утягивал своего ведомого друга на кривую дорожку — прежде Наруто ратовал за здоровый образ жизни. — Значит, ты теперь с Хинатой? — невзначай попытался заговорить Саске о том, о чем тянуло, пускай он до сих пор сам не знал, хочет ли обсуждать эту тему. Он сидел на сырой покорёженной скамейке за гаражами среди всякого мусора, пока Наруто стоял рядом, не желая морозить зад холодным мокрым деревом. Подул промозглый влажный ветер, и Наруто поёжился, натягивая повыше оранжевую ветровку — весна не задалась. После чего он сделал очередную затяжку и перевел на сидящего друга какой-то холодный взгляд голубых глаз. И когда Наруто стал таким? — Тебе-то какая разница? — к счастью, хотя бы голос у него оставался прежним — нагловатым, протяжным и громким. Действительно, какая Саске разница, что у его лучшего друга всего лишь появилась девушка? Это ведь такой пустяк (нет). Саске нашёл под подошвой ржавую железку в виде буквы «Е» или «Ш» — в зависимости от того, с какого ракурса смотреть на мир — и начал ковырять её погрязневшим носком кеда, затягиваясь и выпуская серый дым. — Я просто думал, лучше бы ты был с Сакурой, — хрипло проговорил он, переводя на друга взгляд одними лишь черными зрачками, но не поворачивая к нему головы. Наруто очень экспрессивно скривил брови и поджал губы в каком-то раздраженно-мучительном выражении. Саске умел задеть за живое. Задеть за живое именно Наруто. Потому что Наруто нравилась Сакура когда-то, как нравился и Саске, но… — Ненавижу ложь и ненавижу быть с кем-то, кто меня не любит, — коротко процедил Наруто и сплюнул в траву горчащую слюну. — С чего тебе вдруг приспичило меня с ней сватать, Саске? — Просто не хочу, чтобы Сакура была с каким-нибудь уродом, — пожимая плечами, честно ответил Учиха и затушил брошенный в землю бычок ногой. «А у Хинаты и так уже старший брат есть», — закончил он про себя. — Значит сам с ней будь, она же любит тебя, — проделывая ту же процедуру с бычком, высказал Узумаки очевидную вещь. Саске встал и сунул руки в карманы темно-синей спортивки с тремя тонкими белыми полосками по бокам, красноречиво говорящими, под какую фирму пытается косить дизайн изделия. Он тоже ссутулился от холода и поднял плечи повыше, зарываясь носом в воротник. — Я же сказал, — чуть усмехнулся он, — не хочу, чтобы Сакура была с каким-нибудь уродом. Учиха поднял взгляд к небу, плотно забитому серовато-болотными облаками с желтыми прожилками солнечного света. — И вообще, я, наверное, в город уеду скоро, Наруто. Голубые глаза друга расширились в удивлении. — Что? — выдохнул он, не находя других слов. — В смысле? — В прямом, — ответил Саске, аккуратно обступая различные стёкла, шприцы и проволоки при выходе из гаражей. — Мама сказала, что недавно из Отогакуре позвонили, уточнили что-то про мои данные. Упомянули про какую-то новую программу подготовительных курсов. Там пока точно ничего неизвестно, может, вообще ничего не получится. А может, я и отсюда на эти подготовительные курсы ездить смогу, я пока не знаю ничего. Зря, наверное, сказал. В этот момент Наруто снова вдруг обновился, ожил, затараторил что-то, и вновь было всё как в давние-давние деньки, пахнущие дешёвым лимонадом — беспечные солнечные дни, когда не стыдно было вопить всякие глупости на всю улицу — и поэтому сейчас Саске даже как-то грустно, еле заметно улыбался — обреченно и кротко. Он понимал, что больше ни одно лето не будет для него пахнуть лимонадом, никогда. Просто не будет. И не понятно, почему. Сейчас всё пахло мерзким табаком — всё пахло Итачи. Удушающе, тошнотворно. Безразлично. Одиноко. Болотно-серо. Но это был цвет жизни Саске, и он его принимал. Поэтому, не слушая друга, он шёл уже дальше, давно один — с Наруто они распрощались, ничего не решив — и давно без каких-либо мыслей. Пока прострацию не прервал размеренный тихий шум работающего мотора рядом — в машине, подозрительно медленно едущей параллельно идущему по тротуару подростку. — Учиха Саске, — послышался голос, и Саске остановился, переводя подозрительный взгляд на черную машину элитного класса. — Мальчик, который хочет силу, чтобы чего-то добиться, — он сразу узнал лицо незнакомца, выглядывающего из окна заднего сидения, — но который пока что её не имеет. — Орочимару, — сразу вспомнил его имя Учиха, поворачиваясь полностью к машине. Мужчина ухмыльнулся. Подросток легко идёт на контакт, а значит, всё становится проще. — Если твои слова не были пустыми, и твои амбиции действительно сильны, то твой единственный шанс реализовать их, Саске-кун, — это пройти сейчас небольшое собеседование. Садись в машину.***
В автосервисе приглушённо играло радио, никто не работал — в это время дня клиентов всегда не бывало, и поэтому все как-то сами собой начинали разговоры и долго что-нибудь обсуждали, сбиваясь друг к другу поближе и просто стоя, опершись кто на что успел. Так и Какаши стоял у большого домкрата, скрестив руки на груди и с выразительным недовольством и мучением глядя в никуда. — И всё-таки, в такие моменты я думаю: «Жалко парня, — процедил он с безысходностью. Речь, конечно же, шла об Итачи. — Хороший ведь был пацан». — Хороший, — кивнул Ямато, стоящий за кассой с такой же расстроенной, но более строгой физиономией. — А может, он и не принимает? — выразил предположения третий сотрудник, протирающий тряпкой какие-то фары. — Не, — качнул головой в сторону Какаши. — Я таких за версту вижу. Много повидал. Близко был знаком. Всё налицо. То бегает, как в жопу ужаленный, и чуть ли не целуется со всеми, весь добрый и веселый, не кушает ни черта, под глазами синяки, то вдруг прогуливает и с постели встать не может. Тут уже всё… — Хатаке глубоко вздохнул, доставая сигарету, — всё. Одни зрачки его… там, конечно, и сама радужка такая, но видно же, если близко стоишь и не слепой, что там не всё в порядке. Ненадолго воцарилось молчание, каждый был занят своей мелкой моторикой — Ямато выводил ручкой каракули на брошюрах кассы, Хатаке крутил в руках сигарету, а третий работник всё намывал фары иномарки. — Материальная ответственность на всех одна, — наконец, выразил общую мысль Тензо. Никто не решался объявить это вслух, но все понимали, и у всех уже вот-вот готово было это вырваться из уст. — И за кассу, и за инструмент, и за аппаратуру. — Да, — ёмко подтвердил Какаши, выпуская клубы дыма. Конечно, курить здесь было нельзя, но этот случай был как раз тем редким моментом, когда начальник пренебрег правилом. Потому что ответственность за то, чтобы рубить голову, висела на нём. И именно ему предстояло сделать это — выгнать сотрудника, когда-то лучшего сотрудника. Мальчишку, что последнюю пару лет буквально рос у него на глазах. И почему-то даже не удивляло то, во что он вырос. Человека формирует среда, а за пределами автосервиса она была не самая лучшая. — С тех времен… — тихо заговорил он, стряхивая пепел в урну, — с тех времен я одно ясно понял. С наркоманами все связи надо рубить сразу и на корню. Или все мы пожалеем. Точно пожалеем, — он потушил бычок о железо домкрата и взял с полки с инструментами какую-то папку, просто чтобы занять руки. — Наркотики меняют людей до неузнаваемости. Те, кто никогда не воровал, начинают воровать. Последнее забирают у родных матерей, а уж стащить деньги из кассы — самое милое дело, это просто то, что будет сделано в первую очередь. Ямато неосознанно вцепился взглядом в кассу, за которой стоял. Недостачи в ней редко бывали, а если и бывали, то пустяковые — никто и не думал воровать. Никогда. Все друг другу доверяли. Но стащить из неё деньги было так просто. Для сотрудника — легче легкого. Просто возьми и… возьми. — Недостачу будем платить все вместе, — хрипло проговорил Тензо. — Он возьмет пять тысяч, а из зарплаты его вычтут одну. — Именно, — подтвердил Какаши. — У нас такая система материальной ответственности и такая касса, что обстановка для воровства просто идеальная. Так что… Последние слова он проглотил. Не мог сказать вслух. Но все и так понимали. Учиха Итачи должен быть уволен.
