В доме горит свет

      Саске, как-то неловко поджавшись, осматривал своими большими глазами элитный салон Мерседеса, то и дело бессознательно щупая обивку и проверяя на мягкость сидения, которые больше напоминали божественные перины по своему комфорту.              — И какой же юный мальчик в здравом уме сел бы к незнакомцу в машину? – с елейной улыбочкой прохрипел Орочимару, собирая какие-то листы у себя на коленях в папку.              Саске скривился в раздражении. Вот такие вот бессмысленные шутейки, поучения и прочая беспощадно изматывающая мишура, неизменно украшающая разговоры едва ли не всех взрослых в мире, делала эту категорию людей для Саске самой ненавистной в плане общения.              — К незнакомцу я бы не сел, — фыркнул он, прикрывая глаза и откидываясь на мягкую спинку. Машина медленно тронулась и поехала просто бесцельно катать пассажиров по городу. — Но на тебя-то я уже насмотрелся достаточно, чтобы что-то понять.              — Что-то понять? — в любопытстве выгнул бровь Орочимару. Он вновь и вновь убеждался в том, что этот подросток был для него невероятно занимательной персоной, причем, не ясно даже, почему. Обычно наивные люди раздражали Орочимару. Такие — улыбающиеся, какающие радугой и верящие во всякие несбыточные мечты и прочие небывалые истины. Но наивность этого ребёнка была какая-то другая. Она не требовала ничего от окружающих, ничего им не навязывала. Наоборот, казалось, этот паренёк из тех, кто идёт напролом с гордо поднятой головой в полном одиночестве, ни на кого не оглядываясь. И взгляд его теперь уже был такой, будто то, что он сел к Орочимару в машину — не более чем редкий каприз божественного благословения, и мальчик испарится сразу, стоит ему на секунду потерять к мужчине интерес. Помилуй господи, это был первый в жизни Орочимару подросток, обратившийся к нему на «ты»!              — Ну, что ты не социопат какой-нибудь, и уж в машину твою сесть можно, — ехидно ответил Саске, скрещивая руки на груди.              — И на чем ты основываешь подобный вывод? — с искренним удивлением решил поинтересоваться мужчина.              — Я читал про социопатов сегодня, в библиотеке. Специально, — черные глаза стали вдруг чуть тускнее, переводя размытый фокус куда-то в пустоту. Но потом они вновь набрали силу, насытились мазутным мраком и вонзились золотистые чужие. — Социопаты внешне подражают обычным людям, пытаются слиться с окружающей обстановкой. На судах их жены и дети в один голос кричат, что такой человек не может быть виновен и что он самое добропорядочное существо на свете. Из этого можно попробовать сделать один любопытный вывод: человек с откровенно девиантным внешним видом в глубине души вполне себе обычный. В общем-то, я уверен в том, что если бы у тебя было хобби похищать и насиловать детей, для тебя было бы логичнее хотя бы внешне быть менее похожим на… — Саске даже замялся. Ему было сложно сказать, на кого Орочимару был в действительности похож. Сказать «на пидораса» было бы уж слишком грубо, даже для такого сложного подростка, как Саске. В любом случае уж точно не на адекватного врача и ученого! — Ну, в общем, для тебя было бы логичнее хотя бы внешне сливаться с окружающими людьми и вызывать как можно меньше подозрений.              На фоне мягко урчащего двигателя послышались хриплые смешки мужчины, который уже в удовольствии от беседы поставил локоть на оконный выступ и прислонился щекой к кулаку, не отрывая взгляда от собеседника. За стеклом проплывали знакомые пейзажи из деревянных домов, ларьков, пустырей и панельных девятиэтажек.              Губы Орочимару расплывались в довольной ухмылке:              — Интересно, как же ты отреагируешь, если я попытаюсь сейчас нарушить твоё личное пространство и потрогать тебя в тех местах, где нельзя?              Саске напрягся, зло щуря глаза с очевидной угрозой:              — Я бы тебе не советовал.              — Почему? — Орочимару это всё лишь забавляло.              — Потому что я сломаю тебе что-нибудь, меня от тебя тошнит, — нагло выплюнул Саске, неосознанно принимая подобие оборонительной позиции прямо в салоне автомобиля.              — Да ты так не волнуйся, я же шучу, — широко и как-то высокомерно улыбнулся ученый. — Тем более, вряд ли ты что-то противопоставишь моему первому разряду по самбо.              Саске, задним числом и так понимая, что происходящее — не более чем шутка, слишком уж привык к тому, что дома его личное пространство с последующим применением насилия нарушается запросто (даже не будем показывать пальцем на того, кто это делает), поэтому он не мог не среагировать на малейшую провокацию и сейчас стыдился.              Ухмылка Орочимару стала ещё плотояднее. Поведение подростков нередко с потрохами выдаёт о них всё за первые минуты общения. И вот такие «дёрганные», то есть «нервные» — становятся таковыми не просто так. А уж этот блеск загнанной собаки в глазах. Так и ждёт, пока чужая рука замахнётся, а он укусит.              Орочимару потянулся рукой вверх, и в одну секунду он видел уже целый спектр информации о своём подопечном: мгновенный ступор, расширенные глаза, следящие за каждым движением, отсутствие дыхания, полное напряжение во всём теле — всё говорило об одном. Об очевидном присутствии домашнего насилия в жизни этого школьника.              — Просто включить свет, — пояснил свои действия Орочимару, щелкая выключатель на «потолке» салона и глядя на то, как загорается маленькая лампочка. Саске сразу обмяк, отстраняясь и уводя взгляд в своё окно.              — Может, начнете уже своё собеседование? — спокойным голосом нагло заявил он, скрещивая руки на груди обратно.              Орочимару вновь делал себе мысленные пометки: юноша легко оправляется от стресса и моментально забывает об агрессоре, когда тот перестает себя проявлять. Любопытный механизм психологической защиты. И очень деструктивный: разве можно так легко выкидывать из головы чужое зло?              — Хорошо. Ты прав, пора бы, — развел руками Орочимару. — Скажи мне, Саске-кун, какие отрасли науки тебя интересуют? Нет, даже не так: что вообще тебя интересует?              Саске нахмурился в задумчивости. Такое было ему сложно. Никто никогда у него не спрашивал, чего он хочет: обычно брат решал всё за него. Что думать, что хотеть. Но что его интересует?              — Я люблю зверей и птиц, — скромно и тихо пробормотал Учиха, слегка елозя ногтем по мягкой обивке кресел. — Думаю, я хотел бы в научную отрасль, связанную с животными.              Орочимару просто еле сдерживал пыхтение от распирающего его внутреннего чувства умиления с этой картины. Саске сейчас выглядел таким невинным и чистым юношей, что так и хотелось его… как-то… потрогать… потискать? Облизать?              Необыкновенное ощущение внутри.              Но Орочимару, естественно, подавил все внутренние порывы, стараясь следовать поставленному ему данным «экспертом» диагнозу адекватности.              — А что насчет змей?              Саске чуть склонил голову в раздумьях.              — Мне нравятся вообще все животные, — заключил он, пожимая плечами. — В том числе и змеи.              — Ты, наверное, прежде хотел быть ветеринаром?              — Да.              — И смог бы усыплять их? Кастрировать? Резать, делать операции?              — Думаю, смог бы, — хмыкнул Саске.              — А пережить долгую практику на скотобойне, среди коровьего дерьма, сена и освежёванных туш?              Подросток поджал губы к правому их уголку, сощуриваясь:              — Это уже нет.              — Тогда тебе повезло, что в плане биологии можно проявить себя и немного иначе. Конечно же, для этого нужны мозги. Как у тебя с этим, Саске?              — Я первый в рейтинге учеников своей школы, — без капли гордости проговорил Саске совершенно спокойно. Орочимару это приметил. Обычно отличники размахивают своими дневниками с пятерками направо и налево, но этот был явно не доволен имеющимся результатом. Ясно. Дело в гениальном старшем брате. Нужно было быть космонавтом, чтобы перепрыгнуть эту пожизненно склоняющуюся над ним скалу.              — Долго учишь материал перед школой?              — Нет. Иногда вообще не учу.              Их разговор длился ещё недолго. Орочимару вновь рассказал про свой ВУЗ и на этот раз раскрыл гораздо больше. Дал свою визитку с довольно странной репликой о том, что звонить можно по любому поводу в любое время. Объяснил, что в любом случае придётся переехать в город и ходить в старшую школу уже там — он его устроит, и, параллельно с этим, конечно, будут уже подготовительные курсы и так далее. Ещё Орочимару предложил Саске подбросить его до дома, но школьник представил, что будет, если соседи или родители, или — НЕ ДАЙ БОГ! — Итачи увидят его, выходящим из такого автомобиля… и, конечно, очень убедительно отказался.              

***

                    — Вы не можете меня уволить, — зло процедил Итачи, сидя в тесной подсобке напротив такого же сидящего на табуретке Какаши. Вскоре вспышка гнева была подавлена, и Итачи заставил себя успокоиться. — Потому что не имеете права. Или вы никогда не слышали про трудовой кодекс?              Хатаке устало вздохнул. Ну, начинается — всегда со всеми одна и та же песня. Когда же люди поймут, что уволить можно любого всегда и везде, если постараться?              — Мы тебя пока что не увольняем, — скрестив руки на груди, ответил Какаши, — а даём прекрасную возможность написать заявление самому. По собственному желанию. И я советую тебе этим воспользоваться, Итачи. Потому что если ты будешь продолжать упрямиться, мы уволим тебя по статье.              — Хмф, — ухмыльнулся Итачи, откидываясь к настенному плакату спиной и засовывая руки в карманы, — и по какой же?              Начальник с тяжелым вздохом поднялся и подошёл к большой полке, заваленной личными вещами сотрудников, различными бумагами, сейфом и прочим хламом, откуда выудил потрепанную тонкую книжку с названием «Трудовой кодекс». Книжка имела пару цветастых вкладок, за одну из которых мужчина потянул и открыл сразу нужную страницу:              — Пункт пятый статьи 81: «Неоднократное неисполнение работником без уважительных причин трудовых обязанностей, если он имеет дисциплинарное взыскание»… или, вот, пункт шестой статьи 81: «Однократное грубое нарушение работником трудовых обязанностей»… Или, вот, самое подходящее: пункт седьмой статьи 81 «Совершение виновных действий работником, непосредственно обслуживающим денежные или товарные ценности, если эти действия дают основание для утраты доверия к нему со стороны работодателя», — Какаши показательно помахал белой книжкой, прежде чем убрать её обратно. — А вот тут, — он показал на сейф, — у нас лежат твои объяснительные за опоздания, Итачи.              — Ц, — Итачи прикусил губу в нервной еле заметной ухмылке, склоняя голову вбок. Вдох. Выдох. Главное не терять самообладания. Он прикрыл глаза и постарался успокоиться. — Две объяснительных. За опоздание на час. Это чепуха. Зато на то, что Тазуна бесконечно пьянствует и берет фальшивые больничные, чтобы уходить в запои, всем наплевать. Или на чужие косяки с ремонтом, — из груди вырвался нервный короткий вздох, и внутри словно что-то щёлкнуло. — Да я же лучший работник, Какаши! — Итачи подорвался с места так, что на столе вздрогнули кружки с давно остывшим чаем. — Почему?              — Потому что ты болен, Итачи, — как приговор, процедил Хатаке, оглядывая сотрудника тяжелым взглядом. — Наркотическая зависимость — это болезнь.              — Ха? — черные глаза Учихи на миг расширились, и он отпрянул на шаг назад с еле заметной кривой улыбкой. — Что? Наркотики? Что за бред ты себе придумал? Это смешно!              — Ты задал вопрос — я ответил. На этом всё, — твердо отрезал Хатаке, поворачиваясь вновь к стеллажу. — Вот тебе — что тут у нас нужно-то? — ручка… — он выудил с полки различную канцелярию, — бумага, образец… и вперёд.              На стол рядом с кружками и смятыми бумажками были положены листы, и Какаши пошёл к выходу из подсобки:              — Итачи… — он открыл дверь, и плохо освещенное помещение пронзила ярко-желтая полоса, — это начало конца.       Дверь захлопнулась, и Итачи остался один наедине с собой в тусклом свете. На столе перед ним лежал образец кем-то когда-то написанного заявления об уходе.              Это внутреннее опустошение… обозначало ли оно принятие? Или, наоборот, обозначало полную неспособность принять?              Руки похолодели от пота. Итачи обессилено опустился на стул и взглянул на них: все в несмывающейся копоти, мелких шрамах, мозолях, натёртых корочках… Ногти всё ещё в темно-фиолетовом лаке.              Казалось, что-то настойчиво стянуло носоглотку и защипало глаза. Нет, Итачи не заплачет, это было бы смешно. Всего лишь… его всего лишь уволили. Но почему он испытывал это? Эта невозможность взять в руки ручку, невозможность вывести своё имя на правом верхнем краю листа, невозможность поставить точку. Точку на себе.              «Это начало конца».              Нет, это уже ощущалось концом.              Занавес. И никаких оваций.              Сколько различных эмоций он испытал в одной лишь этой подсобке?       Веселье, когда они после смены отмечали чей-то день рождения.       Грусть, когда кто-то делился своими переживаниями. Эту внутреннюю тягу хоть чем-то помочь коллеге.       Злость на хамоватых клиентов, разделенную на всех вместе.       Негодование, когда однажды кто-то случайно взял на кассе фальшивую купюру, и пришлось платить всем за неё из своего кармана.       Радость и гордость, когда удалось выполнить сложнейший ремонт.              Всё такое привычное. Такое… родное.              Итачи, глядя перед собой пустым мутным взглядом, взял в руки ручку. Её прохладный пластиковый корпус давил на костяшки пальцев.              Хорошо, наверное, умереть быстро, ничего не успев понять. Оборвалась нить сознания, и ты исчез из этого мира. Но умирать вот так, медленно… когда именно мир исчезает вокруг тебя… совсем по-другому.              Бездушные черные зрачки не спеша прошлись по корявым строчкам чужого образца. В тишине подсобки послышался мерный, неторопливый скрежет пишущей шариковой ручки:              «В соответствии со статьёй 80 Трудового Кодекса, прошу уволить меня, Учиху Итачи, по собственному желанию…».              «По собственному желанию, — повторил хриплый, мертвый голос внутри. — Я себя убиваю по собственному желанию…».              Далеко за стенкой слышалась привычная рабочая возня, чья-то машина заехала в гараж, чья-то выехала.              Итачи всё ещё сидел в ступоре, не отрывая глаз от своего заявления. Странное чувство в душе не давало покоя, не давало встать, не давало думать. Где-то в самых глубинах зашевелилось что-то давно атрофированное и мертвое. Что-то давно забытое.              «Это начало конца».              «Это всё как смерть».              «Никому не нужные люди — то же, что мертвые люди».              «Если я не зарабатываю деньги, я бесполезен, я не нужен».              Ручка выпала из рук, и Итачи сгорбился над столом, больно врезаясь его ребром в своё туловище.              «Я не хочу, — тихо и неуверенно процедил он внутри себя, глядя перед собой широко распахнутыми глазами, — этой смерти… не хочу!».              Итачи с грохотом подорвался, напряженно сощуривая черные глаза и бросаясь на выход. Он выбежал из автосервиса, не глядя вокруг, в лёгкие ударил свежий теплый воздух.              «Я должен… я должен увидеть Саске!» — одна и та же мысль билась в голове.              «Саске… Саске… Саске», — вновь и вновь отчаянно повторял он себе, будто подкармливая душу единственным доступным ей топливом.              Уже близко был дом, и как же счастливы были глаза увидеть знакомую идущую с портфелем фигуру. Юноша, шагающий прямо, неспешно, с оттенком беспечной задумчивости на красивом лице. Пытающийся скрыть худобу за мешковатым спортивным костюмом тёмно-синей расцветки.              — Саске! — уши не узнали собственный голос. Он кричит? Он, Учиха Итачи, повысил тон?              Подросток остановился и начал недоуменно оглядываться по сторонам. Он не понял, окрикнули его или ему показалось. Итачи, стоящий вдали рядом с углом панельного дома, вдруг замешкался.              Как глупо.              Что он скажет Саске? Что его уволили и отчислили? Что теперь его великий старший брат никто? И зачем? Чтобы его, такого жалкого неудачника — проигравшего — пожалели?              Это всё была минутная слабость!              Нет, не минутная. Это всё была слабость, всё больше и больше набирающая размеры месяц за месяцем. Проявлять её было так удобно. Так удобно было сбегать от реальности, отмахиваться от людей вокруг. Отмахиваться от себя.              Но от реальности не сбежать — люди в ней живут.              Итачи оперся рукой о панель многоэтажного дома, уделанную многочисленными острыми камушками, что впились в кожу его ладони. В мозгу вместо холодного отчаяния начала закипать ядовитая ярость. Злость на самого себя!              Как он мог не проконтролировать? Как он мог пустить всё на самотек? Тот, у кого всегда всё было в руках. Как?!              Он просто устал? Просто люди иногда имеют свойство уставать?              Но разве он не наотдыхался уже?              Силы снова покидали тело, и Итачи облокотился на дом полностью, выискивая в кармане брюк сигареты и зажигалку. Вокруг, за домом, было безлюдное место — кусты и пустырь.              — Нии-сан, — послышалось рядом, и Итачи, выдыхая белый дым сигареты, обратил взгляд к подошедшему брату. Всё же заметил.              Как давно они не общались. Итачи даже не знал, что у Саске было нового. Как там проходят его экзамены: просто идеально или совершенно идеально?              Итачи даже не знал, как сильно соскучился по Саске. И как Саске скучал по нему.       Но сейчас они стояли друг напротив друга так обыденно. В ясном небе всё ещё слепило глаза солнце, прорезающееся сквозь зеленую листву и играющее множеством бликов на лице Саске в изящных тонких чертах. А когда свежий ветерок колыхал кроны кустов, эти блики шествовали вслед за ним и возвращались обратно.              Такое странное выражение лица.              Такая требовательная молчаливая претензия в глазах. Вопросы. И видно, как постепенно всё это тонет в океане чего-то теплого, неизменчивого — обеспокоенного.              — Глупый старший брат, — тихо проговорил Саске совершенно нейтральным голосом.              Снова подул теплый ветер, и Итачи, расслабленно облокотившийся на стену, продолжал смотреть в глаза брату, молча и равнодушно затягиваясь серым дымом.              Саске поджал губы в непонятной эмоции и отвел взгляд, после чего тоже облокотился на стену рядом с братом, глядя на кусты и безлюдный пустырь.              — Я тут сегодня подумал, что, когда вырасту, заведу себе кого-нибудь, — проговорил младший Учиха, ковыряя камушек подошвой. — Но мне нравятся животные, которых завести проблема: змеи, ястребы… так что, может, кошку заведу.              Итачи продолжал молчать, уводя взгляд с брата обратно на пустырь и затягиваясь вновь табачным дымом.              Саске начал неосознанно теребить пальцами лямку своего портфеля.              — Я сегодня сдал экзамен. Думаю, что на отлично. Легкие задачи были вообще. Ну, там с одной только была проблема, типа, два треугольника пересекаются, и надо доказать, что внутри описанной окружности одного из них лежит хотя бы одна вершина другого. Я сперва, ну, знаешь, растерялся, потому что, как бы сказать, даже звучит как-то… Зачем такие задачи делать? Не понимаю. Как-то оно… «докажите». Понимаю, например, цифру вывести конкретную, по формуле, это как-то объективно хотя бы, а тут какие-то высокие материи. Ещё бы придумали задачу вроде «Даны два равнобедренных треугольника. Докажите, что Бога нет». Бред, да? — беспечно говорил Саске, увлекаясь собственным монологом и не обращая внимания на то, что Итачи всё так же молчит и что на лице его иногда вырисовывалась еле заметная, грустная улыбка. — Хотя знаешь, если бы мне задали такую задачу, я бы даже и не был против, хех. Я бы написал: «Если бы Бог был, вы бы не работали преподом в школе». Хотя ладно, кто знает, может кто-то мечтал всю жизнь о такой профессии. Знаешь, мне иногда кажется, что из меня бы, может, тоже вышел хороший учитель. Я когда думаю об этом, точно знаю, что бы я делал, а что бы не делал. Я бы хотя бы не был мудаком. Которые такие, знаешь: «Из вас ничего не вырастет, вы все уроды». Честно, я бы обоссал всех таких учителей. Блин, вырвалось, — поправился Саске, уводя взгляд куда-то в сторону кустов сирени. — В общем, это, конечно, грубо, но я серьезно не понимаю, что некоторые люди делают в педагогике. Они приходят и всем своим видом кричат, мол: «Как я тут оказался? Я вас всех ненави-…»              Кусты хором зашелестели от ласкового летнего ветра, пока прерванный на полуслове Саске, не дыша, вжимался в стену под натиском чужих губ. Внутри ощущался напористый, но непривычно ласковый язык старшего брата. Младший шокировано замер, но совсем скоро разомлел от всех этих влажных и теплых ощущений, блаженно обнимая Итачи в каком-то сжимающем, отчаянно-радостном чувстве.              — Мама с папой сегодня на работе? — хрипло прошептал Итачи на ухо брату, прижимаясь твердым пахом к его животу и лаская пальцами черные пряди волос.              Саске, покрасневший, пытался восстановить дыхание.              — У-угу…              Это было похоже на кратковременное сумасшествие. Они не помнили, как за пару минут добрались домой, как завалились с шумом в квартиру, закрыли её и устремились в комнату старшего Учихи.              Оба молчали: Итачи не хотел ничего говорить, думая лишь о мягком податливом теле в своих руках, а Саске, пускай и хотел задать брату множество вопросов вроде «А что, вот так сразу? А можно мне хотя бы помыться?», боялся спугнуть его и снова обнаружить между ними холодную стену.              Пускай Итачи делает, что хочет — это лучше, чем когда Итачи не обращает на него внимания вовсе.              Они всё ещё лежали оба в верхней одежде: Саске в расстегнутой ветровке и джинсах, Итачи в распахнутой кожанке. Каким же удовольствием для него было сейчас вдавливать в собственную кровать его замечательного, такого всюду приятно пахнущего младшего брата, оглаживать под одеждой мягкую кожу, выцеловывать его шею и губы под приглашающие тихие стоны.              Саске дрожащими зрачками смотрел в неровный белый потолок, покусывал губы и дышал тяжело и часто, не зная, от чего из груди вырываются стоны: от страха, от переизбытка чувств? Что это были за чувства внутри? Он был в комнате у брата — запретная территория, чужая — на его кровати, придавлен им, а до этого они не общались долгие недели. Голову разрывали вопросы, но он просто лежал, потому что знал одно: надо лежать. Он явно осознавал, что любое лишнее движение против общего потока разрушит всё и оставит его в холодной пустоте. Не сопротивляться, не задавать вопросов, покорно принять всё, что сейчас произойдет — лишь это он сейчас может сделать, чтобы всё сохранить и, возможно, даже спасти.              — Снимай всё, — негромко скомандовал Итачи, бросая на пол свою кожанку, и Саске повиновался, неловкими движениями стянув с себя куртку и водолазку. Штаны было снять сложно, пока Итачи сидел на нём, и, наверное, это останется на долю старшего.              Впалый живот вздрагивал от каждого поцелуя — на них Итачи был сегодня особенно щедр. Он с блаженством прикасался губами к мягкой коже и вдыхал этот личный, естественный аромат, жадно втягивая воздух. Язык задержался на пупке, исследуя его особенно тщательно.              Саске замер камнем без мыслей, потому что сейчас это всё было слишком неожиданно и странно. Казалось даже, будто ласки Итачи ничем не отличаются от той же боли, что он способен причинять. И не покидало немыслимое, парадоксальное ощущение, будто Саске всё ещё лежит беззащитный на своём диване на кухне, как это было давным-давно, а чугунные и безжалостные руки Итачи сдавливают в это время его горло.              В тот раз, наверное, именно это Итачи хотел сделать с ним. Но не решился. И сделал гораздо позже. Потом пожалел. А теперь делает снова.              А ведь Саске был раньше согласен на секс (последние полгода или год, например, точно). Что изменилось в эту минуту? Что не так?              Была какая-то тонкая разница между прежними их любовными развлечениями, не доходящими до проникновения, и той прелюдией, что была теперь.              Саске чувствовал себя куском мяса. Мяса, без права голоса. Без права на мнение, на чувства.              Игрушка, чтобы выпустить пар.              Но в то же время он наконец-то ощущал себя нужным. Какая разница, в роли кого?              Это то, чего он хотел — чтобы брат посмотрел на него, обратил на него внимание, хотел его. И он, наконец-то, это получает.              Итачи, сняв с брата всё лишнее, предпочел особо не обращать внимания на то, что член Саске был вставшим скорее наполовину, чем полностью — с мужским организмом всякое бывает в самый ответственный момент, кому понять, как не парню? Тем более, если исключить его давнее уголовно наказуемое преступление, это был их первый раз. Так что он достал из своей тумбочки смазку и решил приступить к подготовке.              Он перевернул брата на живот и выдавил немного геля на подушечки пальцев, после чего прикоснулся ими к анусу, и младший Учиха ощутимо вздрогнул, сжимая свои аппетитные голые ягодицы. Понимая, что его ждёт постыдная экзекуция, он подтянул к себе подушку брата и уткнулся в неё лицом, обнимая руками. Итачи же, ехидно хмыкая, начал дразнить чувствительный вход, лаская его влажными пальцами, но так и не проникая внутрь ещё долгие минуты — пока Саске сам не начал подставляться и характером стонов выпрашивать продолжения. Наконец, он вошёл сперва одним пальцем, потом двумя, и сразу задачей для себя поставил нащупать простату, что, к счастью, оказалось несложно.              Ему просто было интересно хотя бы взглянуть на реакцию, и Саске был на неё довольно щедр — он уже прекратил имитировать предмет мебели и двигал тазом в такт фрикций, сжимал сильнее подушку, втягивая голову в плечи и мучительно сладко стонал.              Больше Итачи уже не мог терпеть — у него сегодня не было настроения на игры и долгие прелюдии, ему просто нужно было, наконец, кого-то (а точнее Саске) оттрахать. Поэтому уже скоро на его члене был презерватив, на презервативе смазка, и сам он, разведя ноги брата пошире, лег между них, после чего начал водить головкой по разработанному входу.              Саске тяжело задышал, понимая, что сейчас будет. Итачи делал легкие и неторопливые попытки войти, сразу отступая, и в сравнении с пальцами это для Саске было нечто по ощущениям невместимое. Но он успокаивал себя тем, что раз все люди как-то занимаются анальным сексом, то с ним всё будет в порядке — всё ведь не как в прошлый раз, о котором он старался не вспоминать.              Наконец, Итачи почувствовал себя смелее и начал медленно входить глубже, отчего Саске ещё сильнее вжал голову в плечи и вдавился лицом в подушку, заглушая ею болезненный стон.              Вскоре старший Учиха вошёл в брата уже полностью и замер, давая тому возможность привыкнуть. Правда, Саске бы не сказал, что к этому вообще можно было привыкнуть. Ощущения в анусе были болезненные, а инородное тело внутри воспринималось не членом возлюбленного, а просто… инородным телом.              Итачи, прежде опирающийся на ладони, лег на локти, прижимаясь грудью к спине брата и целуя его в шею.              — А-ах, — протянул Саске, когда Итачи, наконец, попытался совершить движение вперед и назад. — М-м!              От полученной реакции старшему сдерживаться становилось всё сложнее. Он и так уже слишком много нежничал. Поэтому следующие фрикции стали увереннее.              — А-а-хм, — продолжал стонать Саске уже в мучительном блаженстве, затмившем боль, и хватаясь руками за простыни и матрас в попытке хоть как-то реализовать всё то парадоксальное желание и вырваться, и стать ближе одновременно. Он впервые в жизни испытывал нечто настолько сильное, до одури приятное, разрывающее изнутри, и это ощущение всё нарастало, накапливалось больше и больше.              Итачи же наслаждался протяжными стонами и своим положением человека, вызывающего их. Он не знал, почему, но это чуть ли не до животного рыка заводило его, раззадоривало внутреннюю сущность, и его губы кривила плотоядная ухмылка от наблюдения за тем, как хрупкое тело под ним тщетно извивается, вздрагивает, пытается за что-то ухватиться, реагируя на каждое его движение внутри. Это чувство было ни с чем несравнимо. Оно не питало какие-либо низменные потребности в самоутверждении за счет власти над кем-то. Скорее Итачи просто хотелось чувствовать взаимодействие с Саске, чувствовать его как можно ближе, чувствовать, что он воздействует на него, чувствовать, что он есть и он жив — он мог проникнуться этим только так. И, конечно, он кормил своего внутреннего зверя, хищника, которому нужна была добыча, одна единственная и неповторимая. Никого другого не могло быть на месте Саске. Так же, как и для Саске никого не могло быть на месте брата. Никого другого он бы не принял. Не стонал бы эти любовные песни для кого-либо ещё, не позволил бы себе открыться — ни за что.              Когда всё закончилось, и Саске лег на грудь брата, уткнувшись ему в шею и вцепившись в него, как в спасательный трос, Итачи, наконец, будто что-то отпустило. Отпустили все проблемы, внутренние страдания — он ощущал полную независимость от прежде угнетающих его мук. Он зажег сигарету, одной рукой поглаживая голову брата.              Как же ему было хорошо с ним. Вот так вот держать его в своих объятиях, всего вымотанного после секса — это дарило столько счастья. Как он мог сойти с дороги, подсесть на наркотики, когда настоящий смысл жизни всё это время был рядом? Почему всё так произошло?              А ведь сегодня за весь день он не сказал Саске ни слова, кроме двух реплик. И Саске даже не обижается — с виду. Внутри — наверняка. Но держит всё в себе. Итачи затушил сигарету и обнял брата обеими руками крепче, утыкаясь носом ему в макушку и втягивая приятнейший хвойный аромат. Так трепетно сжималось всё в животе от ощущения этой хрупкой жизни в своих руках. Или не такой уж хрупкой? Его брат уже давно не ребенок.              — Нии-сан, — сипло прошептал Саске, сильнее утыкаясь брату куда-то в ключицы.              Итачи почувствовал, как тело в его руках слегка содрогнулось в плечах, а на его шее появилась ощутимая влага.              — С-саске, — удивленно выдохнул Итачи. Плечи Саске снова содрогнулись, и старший Учиха отчетливо услышал нарастающий, но изо всех подавляемый плач. — Ну… ну ты что?..              Саске не мог ответить ничего, кроме изо всех сил сдерживаемых всхлипов, продолжая сильнее вжиматься в брата и дрожать всем телом.              — Ну, ладно, поплачь, — тепло улыбаясь, произнес Итачи и поцеловал Саске в макушку.              Он вновь и вновь гладил его вздрагивающие плечи, любовно шептал в шевелюру брата, что иногда можно, и что даже полезно, и ничего постыдного в этом нет, если этим не злоупотреблять.              — Ит-тх… ц… чи… — срывающимся голосом, пытался выдавить сквозь слёзы младший, но ничего не получалось, кроме постыдных громких всхлипов.              — Всё хорошо, всё хорошо, — шептал Итачи. — Не знаю, что ты там себе придумал, но всё хорошо. Твой Нии-сан решит все твои проблемы. Обещаю. А если проблема сам Нии-сан, то он порешит себя. Не сомневайся.              — Ун-нгх, — Саске помотал головой, как бы пытаясь дать понять, что Итачи думает не в ту сторону. Однако прошли ещё долгие минут двадцать, пока истерика Саске более-менее успокоилась, и он смог что-либо сказать.              Но он не стал говорить.              Ведь лучше не пытаться плыть против течения.              Он не мог спугнуть брата своими капризами вроде «мне кажется, что ты меня не любишь» и «обещай, что ты меня больше не бросишь». А говорить о том, что скоро он, скорее всего, уедет в город, не хотелось.              — Саске… — обратился Итачи после того, как принес им обоим горячий чай в постель, дабы разрядить скорее ситуацию. — Я должен сказать тебе кое-что.              Подросток, отпив немного горячего напитка, ощутимо напрягся. Зная его брата, это не могло быть что-то хорошее.              Итачи, сидя на кровати, отставил свою кружку на табуретку и закинул руку на согнутое колено.              — Меня отчислили с учебы и уволили с работы.              Не было смысла тянуть с этой новостью. Лучше было сказать всё сразу. Для их семьи это было проблемой большей, чем могло показаться на первый взгляд.              Потому что именно с его зарплаты оплачивались долги отца.              А его кредитором была одна совершенно не склонная к снисходительности криминальная организация, во главе которой стояли их однофамильцы. И если он как можно скорее не найдёт работу, они придут за деньгами лично.