В доме горит свет

      Однажды был действительно снежный, самый холодный день. Итачи помнил, как ясным зимним утром под жёлтым ледяным солнцем мама вела его за руку по сугробам, помнил, что на нём была тяжелая и неказистая детская шуба темно-коричневого цвета и такая же шапка. Микото довольно улыбалась и говорила непонятное слово «дотации», потом они долго стояли в очереди в обшарпанном здании в голубой плитке, а затем им выдали пять банок сгущенного молока и килограмм манной крупы.              — Видишь, как хорошо, что Саске у нас родился, — улыбаясь, протянула Микото тогда и взяла пакет поудобнее.              Единственное, что Итачи понял: это была еда для Саске, но ели её все. Саске же счастливо играл со своим зеленым дракончиком и не понимал, какое имел для семьи значение в тот день. Не мог понимать. Зато Итачи уже тогда осознавал прекрасно, что им удалось попасть в какую-то редкую раздачу дефицитного товара благодаря наличию малыша в семье. Хотя и не понимал, почему вдруг всюду резко всё так обеднело.              И цена человеческой жизни стремительно падала вместе с валютой.              — Нии-сан, — прострацию Итачи нарушил любимый голос, который сразу развеял плохие мысли и разбудил от этой мрачной дрёмы тусклых воспоминаний. Старший почувствовал, как младший, сидящий вместе с ним на полу в его объятиях с джойстиком от Сеги в руках, неторопливо заёрзал, пытаясь обернуться на брата. На экране светилась очередная шестнадцатибитная победа.              — Что такое? — спросил парень в ответ, сильнее сжимая объятия.              — Ну, просто… всё точно хорошо? Ты даже со мной не играешь… — неловко улыбаясь, пробубнил Саске, откладывая джойстик на пол и откидываясь головой на подставленное плечо, после чего получил ожидаемые поцелуи в шею.              — Да, всё в порядке, Саске, — мягко проговорил Итачи, щекоча губами и горячим воздухом шею брата.              — М… — младший скептичной скривил губы и сощурился. — Честно, я ожидал, что в связи со всем этим ты будешь довольно подавленным… запьёшь, в банду какую-нибудь вступишь… Вот и сейчас всякий раз, как ты из реальности выпадаешь и думаешь о своем, мне становится как-то страшно.              Под «всем этим» Саске, очевидно, имел в виду то, что его брата уволили и отчислили, что его нигде не берут на работу и что он сидит дома уже месяц.              Но Итачи на это лишь усмехнулся привычным смешком с горьким привкусом смирения и, вместе с тем, излишнего самомнения. Эти хриплые снисходительные смешки-фырканья из его уст звучали так, словно Итачи — старик, проживший на этой бренной земле уже тысячи лет.              — Глупости.              Откровенно говоря, для него увольнение стало скорее отрезвляющим фактором, чем угнетающим. Словно Какаши вылил на Учиху ведро ледяной воды. Когда оказываешься на дне, хотя бы есть, от чего отталкиваться, чтобы всплыть. Хотя и уснуть на этом дне и задохнуться — ещё проще…              Но Итачи, всегда ощущая тепло младшего брата поблизости, не хотел терять надежду. С работой оставался только последний вариант, и Итачи просто к нему морально готовился. Он сжал Саске крепче с одной мыслью: «Цунаде». Неважно, что не хочется, неважно, что его тошнило от одних только этих мыслей. Деньги срочно были нужны, и именно вокруг них в этом мире всё крутится. Их кредиторы могут явиться в любое время. А истории о коллекторах — всегда самые жуткие, не правда ли?              Удивительно, но стоило лишь подумать об этом — прозвучал стук в дверь. Итачи усмехнулся сам себе — вот это паранойя. Наверняка соседи, сектанты или ещё кто. Но уж точно не выбивальщики долгов.              — Итачи-и! Хватит гасиц-ц-ца-а! — протянул веселый голос за железной дверью, не успел Итачи посмотреть в глазок. — Лето на дворе-е!              — Хватит орать, — грозно и раздраженно, но негромко пробасил Итачи, надевая сланцы и выходя на лестничную клетку, где в данный момент обитала целая орава бывших одногруппников. — Накуренные, что ли?              — О-о-о, Итачи! Смотри-ка, ты весь уже мхом зарос, пылью покрылся, ещё и щетину отрастил. Тащи свою жопу на улицу, — энергично заговорил Пейн, хлопая Учиху по плечу. Кстати говоря, про щетину это была правда. — Айда с нами на речку!              Итачи скептично скривился, не желая никуда выходить из своего уютного дома с теплым братом вместо подушки. Когда уже люди привыкнут, что он социопат?              — Я играю с братом в Сегу.              — Тащи мелкого с собой! — сужая хитрые глазки, сладко протянул Дейдара. — Всю жизнь мечтал вблизи увидеть твоего маленького братца.              — Перемечтаешь, — отрезал Итачи, нашаривая в кармане сигареты. Больно надо ему близко знакомить Саске с этими фриками и отбросами общества. А если они ещё и проболтаются, что он наркоманил, это будет фиаско такого масштаба, что даже гениальный мозг Итачи не сможет решить эту проблему, и понадобится скорее суперкомпьютер, но и тот выдаст ему решение в виде цифры «42».              — Да ладно, мы будем хорошо себя вести, — добродушно заверил Сасори, облокотившийся на электрические щитки, и эта добродушность настораживала теперь уже втройне.              — Что к чему, — пробубнил Какузу, — малышню с собой тащить.              — Во-во, — поддакнул ему Хидан. — И ругнуться лишний раз будет нельзя.              Только Итачи облегченно вздохнул тому, что наконец-то счет стал идти в его пользу, как дверь позади него открылась, и из щели выглянул объект обсуждений.              — О, это всё же к тебе… — констатировал он, глядя на ораву парней. — Тогда ладно.              Саске уже хотел было скрыться — это общество его слишком напрягало и смущало, как Дейдара выдал свой комментарий:              — Ого, так он совсем и не маленький! Почему-то мне думалось, что ты в классе седьмом…              — Я в девятом, — буркнул Саске.              — Ну всё, Итачи, не лезь в залупу, бери брата и поехали, — энергично кивнул сам себе Дейдара.              — Куда? — недоверчиво нахмурился младший Учиха.              — На речку! — вскинул руки собеседник, который сегодня был прямо-таки активнее обычного. «Шило в жопе», — охарактеризовал это Итачи. — А то вы с братцем совсем зачахнете, пылью покроетесь, и яйца у вас отвалятся — дома сидеть в такой распогожий денечек.              — С чего бы интересно у нас должно что-то отвалиться? — устало проворчал Итачи риторический вопрос, уже не зная, как реагировать на весь этот поток сознания от бывшего одногруппника.              — Потому что нормальные пацаны от своих неделями не гасятся, — вмешался в диалог Пейн. — Или ты думаешь, если ты отчислен, то ты уже не в банде? Я тебя обрадую: в нашей уютной компании друзья не забываются так просто. Но если ты первый решишь забыть о нас, то ты знаешь, что это значит…              — Не смей так говорить с Итачи! — сразу же всполошился Саске, выходя за порог. Его щёки уже полыхали от волнения, пока на лбу еле-еле выступала испарина. Он дрожащими зрачками метался от человека к человеку перед ним, и тяжелое дыхание явно выдавало натянутую внутри струну.              — Заткнись, — грозно процедил Итачи, беря Саске за локоть. — Ты тут вообще не мельтеши. Топай домой.              — Батюшки, — эхом позвучал глубокий бас на лестнице. Итачи и Саске сразу узнали голос отца. — Это ещё что за Съезд Коммунистической Партии прямо на лестничной площадке?              — Мы уже уходим, отец, — оправдался Итачи. — Саске, ты идёшь домой.              — Я поддерживаю идею взять его с собой, — высказался Яхико. — Я боюсь, мы произвели на твоего брата плохое впечатление. Мне хотелось бы это исправить. Да и отдых на природе полезен.              «Ну да, вы-то исправите, — устало закрыл глаза Итачи. — Да Саске после знакомства с вами в коридоре жить будет, чтобы больше из дома меня не выпускать».              — О, на природу собрались, ребята? Вот это правильно, — довольно утвердил Фугаку, преодолевая последние ступеньки. — Съездите-съездите, а то смотреть на вас уже тошно, день и ночь дома сидите, глаза мозолите… Никакого здорового образа жизни. Всё ваша игрулька эта японская… выкинуть бы её в окно.              — Не надо, пап! — сразу взвыл Саске, делая огромные щенячьи глаза. — Я поеду же! Речка там, купание, пляж, рыбалка… Не надо ничего выкидывать.              «А меня, судя по всему, даже никто не будет спрашивать…» — тяжело вдохнул Итачи в раздражении.              

***

             — Гы-хы, — издал непонятного рода смешок Кисаме, который, как оказалось, всё это время сидел за рулем своей отечественной машины во дворе. Итачи и Саске сели к нему, а заодно втиснулись и Пейн с Конан, которая села впереди. Остальные одногруппники поехали на других машинах. — Мы-то уж думали, Итачи-сан, что вы девчонку себе завели… а вы, вона-как, завели себе Сегу… и брата, — загоготал он под конец, что неизбежно подхватил Пейн.              — У меня, кстати, картридж на 150 игр где-то валяется, — начал отдалённо Яхико, перестав смеяться. — Мне уже не нужен, потом тебе подгоню, Итачи.              Итачи только пожал плечами. Он знал, что отказываться — только ещё больше портить отношения, но самому ему было глубоко плевать и на Сегу, и на картриджи.              — Ты прости Итачи, что я на тебя наехал… — философски продолжил свой монолог Пейн с новой темой. — Ты пойми, это же ради тебя. Это нужно в первую очередь именно тебе. Ну что о тебе пацаны подумают? Это во-первых. А во-вторых, связи, Итачи, связи и авторитет — это в городе важнее всего. Один раз обосрался — потом не отмоешься.              «Пф, — сощурился Итачи скептически. — Сам же развязал конфликт и сам же и решает, чтобы лучше ощущать своё лидерство».              — Я и так по уши в дерьме, — равнодушно высказался Учиха в ответ. — Весь этот месяц я искал работу… Не настроение было для гулянок.              — Просто труд сам бежит от тех, кто ходит в таком унынии, вот что я скажу. Сегодня снимешь напряжение, душу отпустишь и сам не заметишь, как всё наладится.              — Лидер-сама дело говорит, — кивнул Кисаме, поворачивая руль. Саске метал взгляд от человека к человеку, изредка ради приличия утыкаясь в пейзаж за стеклом. — Мозги ваши, Итачи-сан, против вас иногда могут сыграть злую шутку…              — Однако я на своем примере убедился, что стоит ненадолго отключить их — и всё стремительно катится на дно, — тихо процедил Учиха в ответ, и Саске, сглотнув, уставился на его каменно-пресный профиль в напряжении. Он мало чего понимал в ситуации брата, и как всё случилось, но отчего-то сердце в груди скребло неприятной болью. «Разочарование»? Нет… просто мозгу всегда не нравится перестраивать нечто устойчивое и незыблемое, на чём он держался годами. Но одно Саске знал точно: да, его брат оступился единожды, но он всё равно… тот самый Нии-сан, тот самый — идеальный, недостижимый, несломимый. А дерьмо — оно просто случается. Со всеми.              — Нужно знать, как… Конечно, радикальные методы ведут к радикальным последствиям, — хмыкнул Хошигаки.              — Удивительно, — усмехнулся Итачи, — настал момент, когда ты учишь меня жизни.              — Итачи-сан, мы с вами оба неисправимые философы, и оба умело это скрываем. А вообще… — Кисаме вдруг задумчиво скривил губы, — у вас всё, ну, в порядке? Раз столько всего навалилось…       Итачи сощурился, понимая намёк. Хошигаки, судя по всему, пытался изощренно выведать, не пустился ли Итачи во все тяжкие с наркотиками на почве череды личных неудач. Наверное, только об этом все его товарищи и думают в этот момент. Хах.       — Знаешь, человек — существо удивительное, — с долей самоуверенности улыбнулся Учиха. — Когда случается, казалось бы, почти что самое страшное, чего больше всего боялся… вдруг понимаешь, что жизнь продолжается. Мне даже кажется, что это судьба, и всё так и должно было случиться, чтобы я, наконец-то, получил передышку и оглянулся по сторонам.       Пока что отрезвляющий фактор работал, и Итачи и думать не хотел о наркотиках, сразу же проводя неприятные ассоциации с увольнением. Даже получая отказы с работой раз за разом, это порождало лишь ещё больше мотивации на то, чтобы не притрагиваться к ним вновь. И он старался не думать о том, что это всего лишь временная ремиссия, знакомая многим наркозависимым. Ему хотелось верить в лучшее.       — Хах-хах, — энергично засмеялся Пейн, уверенно закидывая руки на спинки сидения. — Хорошо было всё-таки оказаться с вами наедине в кои-то веки, господа. Обычно вы теряетесь на фоне наших более ярких товарищей, я и не замечал всего вашего мыслительного потенциала.              «Глупо вообще пытаться оценить чей-то мыслительный потенциал… — сощурился Итачи. — Человек — слишком разностороннее, неоднозначное существо, способное проявить себя в самых неожиданных началах».              — Мальчик всё молчит, — вдруг подала голос Конан, и Итачи встретился с её янтарными глазами в зеркале заднего вида. — Вы взяли его с собой, чтобы он скучал здесь и испытывал неловкость?              — Конан права, — кивнул Яхико. — «Саске», да? Расскажи о себе, кем ты хочешь стать?              Почему все друзья Итачи задают этот вопрос? Когда-то давно это была девушка по имени Изуми… Почему-то воспоминание о ней неприятно лизнуло рёбра Саске изнутри.              — Желания… не всегда ведь совпадают с возможностями… — пробурчал он себе под нос.              — А? — Конан, явно не расслышав его со своего места, обернулась и переспросила: — Что?              — Саске — очень умный парень, — начал презентацию Итачи, так, словно стоял в черном смокинге на подиуме под прицелом множества вспышек прессы. — Он получит престижную профессию, которая будет востребована на рынке труда.              — Вряд ли у него это получится, если старший брат всю жизнь будет заканчивать за ним предложения, — усмехнулся Кисаме, переключая передачу.              — Не суди о людях так просто, — раздражённо фыркнул Итачи. — У Саске большой потенциал и без меня.              — Ой-ой, страшно, — активно работая жевалками, ёрничал Кисаме. — Только не убивайте, Итачи-сан.              Саске закатил глаза. Ему уже не нравилась эта поездка.              Вскоре они приехали на каменисто-лесной берег реки, кинули старые узорчатые покрывала на раскалённые колючие булыжники, стянули с себя лишнюю одежду, оставив только купальную, и побежали в заплыв до другого берега, оставив Конан загорать и охранять вещи.              Саске плыл на удивление хорошо и почти что не отставал. Итачи терпеть не мог заплывы на длинные дистанции, поэтому решил не выматывать себя и плыть в одном темпе с младшим братом. За лидерство боролись только Кисаме и Пейн.              Заплыв обратно дался уже с трудом, но Итачи и Саске так редко купались, что всё же получили от этого наслаждение.              Уже ближе к вечеру компания, наконец, расселась в полном составе на берегу и достала заблаговременно оставленные в прохладной воде бутылки пива. Саске, мокрый и дрожащий от холода, отчаянно кутался в полотенце и красноречиво поглядывал на брата, мол, «вот бы обняться!», но Итачи разве что смог максимально по-братски прижаться к нему боком и по-хозяйски закинуть руку ему на плечо, мол, «мой пиздюк». Но Саске этого вполне хватило, чтобы согреться, и он усиленно старался скрыть свой кайф от чужих глаз, двигая сомкнутыми коленками и пряча за ними пол-лица.              — …и вот короче, тёлка эта, Югито, — увлеченно рассказывал Хидан своим истинным «пацанским» говором, смачно щелкая открывашкой крышку пива, — ебать втюрился в неё, это жесть. Как иногда бывает с пацаном — адовое наваждение, или чё там, стенания сердечные, в общем: был нормальный, стал поехавший. Ты тоже слушай, мелкий, учись на опыте других, — добавил он, сдувая с горлышка парок и глядя искоса на Саске. — Мораль истории такова, что не надо влюбляться в блядей из соседнего подъезда. Ну так во-от. Эта сука что ни день, то от ворот поворот. Ломалась, как целка, ебучий месяц: «Не хочу, не буду, проваливай». Я ей, черт возьми, подогнал знаете что? Ебучую моторолу, за которую я за гаражами чуть не сдох. Я у того мужика (Какузу докажет) чуть ли ни зубами вырывал эту мобилу, вопя «теперь-то пилотка Югито моя-я-а-а!», а-ха-ха.              — Нет, ты вопил «теперь-то Югито отмокнёт своё сухое сердечко в океане любви» или типа того, — насмешливо съязвил Какузу.              — Ой не пизди, — огрызнулся Хидан, — и не перебивай меня, бесишь, сука. Ну так во-о-от. Эта дрянь и с мобилой в залупу лезла, ну, а я ей наплёл, тип, у меня дя-ядя америка-а-анец, мне типа эта мобила ваще с неба, считай, упала, так что бери, давай, говорю, а то вообще Каруи из соседнего падика отдам, и Югито взяла! «Похуй, — говорит, — лучше уж я возьму, чем эта». Эх, вот за что я полюбил её, блядь… не суть. Потом я говорю ей, тип: «Ну чё, может, этого-того, сходим, потусуем в клубешнике»… Ну, а чё, могла она отказать? Это нормально бы было? Но нет, бля, отказывает прямо мне в лицо и давится чё-то, ныкается. Я говорю: «Какого хуя?». Она на меня даже не смотрит. А потом, тварь, выговаривает, типа: «Ты на маньяка похож какого-то, никуда я не пойду с тобой, на, забирай свою мобилу». Суёт мне её, убежать пытается (мы за кафешкой тусовали, рядом с домом совсем). И тут у меня башню сорвало серьёзно. Мужики — существа ранимые, их, блядь, нельзя так унижать. Тёлки иногда место своё забывают, я ебал. Просто, сука, когда про дядю американца сочинял, так вся текла, как сучка мартовская — вот из-за таких продажных блядей покатилось в жопу наше государство. Родину продадут, суки, но нормальному парню дать, соотечественнику, с родины одной — один блядь дом, один двор — это хуй вам, ждут американца. Ты им, сука, со всей любовью, сердце из груди вырываешь — на, забирай! — а они плюют тебе в ебало, будто, блядь, хоть один не наш пацан так любил бы её, ну конечно же, ага!..              Хидана явно понесло — он, краснея, всё больше распалялся, и некоторые слушатели — Итачи, Саске, Сасори и Какузу — уже устало смотрели на него, как на коровье дерьмо.              — Так, а чем закончилось в итоге? — прервала словесный понос будто бы безразличная Конан, ища в сумке целлофановый пакет с бутербродами.              — Да ничем… — обидчиво проворчал Хидан, скрещивая руки на груди и отводя взгляд. — По яйцам мне дала… я ей тоже в прекрасную рожу отвесил… но хоть успел сиськи полапать.              Конан молчаливо принялась трапезничать бутербродом с колбасой и майонезом с укропом.              — Нихуя не умеешь истории под компанию подбирать, — строго высказался Яхико. — Долбоёб ты, Хидан.              — Ой-ой, давай, унижай меня, я-то знаю, зачем это нужно, — ехидно протянул Хидан с явным намеком на то, что Пейн выделывается перед Конан. — Ещё скажи, что я не прав, и всякие тёлки, которые напевают «American Boy», вообще право имеют тёлками называться, и не из-за таких вот всё говном поехало…              — Я слышала, Югито вообще с парнем из своего института встречается, откуда ты придумал этих американцев, Хидан? — устало прервала его Конан, и оппонент чуть не выронил из руки бутылку.              — С этим говнарём городским вообще отдельная история!              Итачи, предчувствуя надвигающуюся бурю матерной брани, что являлась для их компании комфортным микроклиматом общения, заблаговременно обратился шёпотом к Саске:              — Давай-ка отойдём отлить.              Саске охотно кивнул, и они, в одних шортах, поднялись на скалистую возвышенность в лес. Наконец-то они могли полноценно побыть наедине. Итачи, особо не раздумывая над местом, просто встал у дерева и приступил к естественному процессу, и Саске, вздохнув, присоединился к нему.              — Ты извини, — закончив, проговорил Итачи. — Я поэтому и не хотел тебя брать. Не бери в голову всё то дерьмо, что несёт Хидан, и не бери с него пример. Хотя, думаю, ты и так понимаешь.              — Конечно же, — обидчиво нахмурился Саске, поправляя шорты. — Кстати, Итачи…              — М?              — Давно хотел спросить. А ты патриот?              Итачи удивлённо выгнул бровь и взглянул на брата с непониманием — к чему это вдруг.              — Ну да, — ответил он в итоге. — А ты?              Саске лишь как-то неопределенно пожал плечами, кривя вытянутые губы и отводя взгляд.       Итачи вздохнул, притягивая к себе младшего за голые плечи.              — Глупый брат, родину нужно любить, — проговорил он Саске во влажную макушку, прижимаясь голым торсом к его телу.              — Почему? За что её любить? Лучше бы я в Америке родился.              — Может быть и так, в Америке тебе родиться было бы лучше, но всё же ты Учиха Саске из нашей страны, а не из какой-либо другой. Этот факт останется с тобой навсегда.              — Я думал, ты человек широких взглядов — сколько было об этом криков отцу — а сейчас звучишь не лучше него, — неловко пробубнил Саске Итачи в ключицы. — Бред какой-то. В патриотизме смысла не больше, чем в религии, давай ещё в бога поверим, — хмуро добавил он и упёрся в плечо Итачи рукой, чтобы тот отпустил, но тщетно.              — Саске-Саске… — снисходительно улыбнулся Итачи. — Нужно отходить от максимализма… Да, у нас в стране действительно есть тёмные стороны. И всё же, мне родина моя нравится. Свой край — это свой край. Эти леса, речка, горы…              — И такое быдло, как Хидан, у каждого ларька… — скептично фыркнул Саске, бросив попытки вырваться.              — Хидан на самом деле не такой плохой, каким кажется. Даже в таких парнях, как он, в глубине души что-то есть, ну, как минимум, эта самая душа.              — Душа… что это вообще такое… — недовольно проворчал младший Учиха.              Золотые лучи садящегося солнца прорезались через узор зелёных листьев, наполняя желтым цветом горький взгляд черных глаз Итачи.              — Это сердце, способное однажды по-настоящему полюбить.              Где-то вдали послышался бурный гогот компании на фоне мерного пения речных чаек. Саске поднял голову, устремляя взгляд на старшего брата.              — По-настоящему? — неуверенно прожевывая слоги, вопросил он.              — Да.              Саске нахмурился, вспоминая всю эту липкую, гнилую историю из уст Хидана.              — Такие-то могут любить, — саркастично фыркнул Саске. — Ещё скажи, что он и ту девушку любил тоже.              — По-настоящему — не любил. Но всё же, кто знает, вдруг однажды он сможет, — поднял брови Итачи, пускай взгляд был вполне скептичным и безучастным.              — Но при этом он там столько говорил о любви, — проворчал Саске себе под нос. — Нии-сан, — вдруг обратился он, уверенно глядя брату в лицо, — а что тогда, по-твоему, «настоящая» любовь?              Лицо Саске было так близко, и оно было таким наивно-серьезным, что Итачи, слыша подобный вопрос, просто выворачивался и разрывался внутри от сильнейших душевных и физических желаний. Оставляя одну руку у младшего на талии, он медленно повёл другую по спине и плечам вверх, очерчивая каждую ложбинку и косточку по пути, после чего положил кисть на щёку Саске, не сдаваясь под сильнейшим напором этих требовательных, обожаемых им до смерти черных глаз с влажными блестящими зрачками.              Он сощурился и чуть наклонил голову вбок, обдумывая вопрос и не отводя взгляд.              — Настоящая любовь — это то, что делает человека уже не человеком, — обволакивающим мрачным бархатом проговорил он и с наслаждением нежно провёл большим пальцем по раскрытым губам младшего брата.              — Не… человеком? — теряясь и забывая, как дышать, повторил Саске, прикованный к брату взглядом.              — Да… — неторопливо ответил Итачи, впитывая каждую черту, каждое трепетное движение на лице младшего. — Он уже забывает, кто он… кем был до этого… теряет себя навсегда.              «Я не помню, кем я был до того, как полюбил тебя, — прошептал старший Учиха в своей голове. — Кто я?»              Зрачки Саске, казалось, задрожали ещё сильнее, и он судорожно глотнул воздух, а Итачи продолжил:              — Вы уже проходили пирамиду Маслоу?              — Да… — сухо прошептал Саске.              — Тому, кто заболел любовью, уже не важна и эта пирамида. Он даже не заметит, как перевернет её вверх основанием и все уровни заполнит одним-единственным именем. Человек, которого эта болезнь уже поразила полностью… — Итачи наклонился к шее брата, почти что переходя на шёпот и вынуждая Саске вздрагивать каждый раз, как его губы касались тонкой бархатной кожи. — Он действительно теряется… начинает блуждать. Словно в тёмном лесу — он не знает, куда идти, срывается то вправо, то влево, не понимает, что правильно, а что нет — ничего не видит вокруг себя, трясётся то от страха, от вожделения. Совершает ошибки одну за другой. И рано умирает.              Саске, поражённый этой тучной, пугающей речью, напрягся, пытаясь укрыть дрожь и унять учащённое, болезненное сердцебиение, бившее по ушам.              — Может быть, тот, кто с криком «за родину» бросался на амбразуру… — продолжил Итачи, целуя Саске мочку уха, — делал это вовсе не ради эфемерной родины, а ради одного-единственного человека, который его ждал. Может быть, именно в этом суть патриотизма, как думаешь, Саске? — Учиха-старший взял младшего брата за плечи заглянул в его растерянные глаза. — Действительно, эта страна не дала мне ничего хорошего. Действительно, я будто тону в вязком болоте, меня словно утягивает на дно, и я задыхаюсь. Но для тебя, Саске, всё будет иначе! — уверенно заявил Итачи, широко распахивая ресницы, и Саске вздрогнул. — У тебя всё получится! Тебе здесь жить и жить. У тебя здесь всё есть, ты ни в чём не нуждаешься. Перед тобой все дороги открыты. Я отворю перед тобой любую дверь, какую будет нужно. Любой ценой.              — Нии-сан…              — Саске, — Итачи вновь притянул к себе брата, обнимая того до боли крепко и наслаждаясь мягким теплом в соприкосновении их голых торсов. — Ты моя пирамида Маслоу.              Саске задержал дыхание, глядя в пустоту широко раскрытыми глазами. Внутри него словно сотни фейерверков распускались множеством прекрасных огненных цветов, доводя даже кончики пальцев до сладкой дрожи. Вдали снова послышались какие-то свисты и хохот, а под ватными ногами скрипнула сухая ветка.              — Нии-сан, д-для меня ты… — хрипло начал он, но его бессовестно оборвал крик вдали:              — Итачи-и-и! Ты чё тут, ещё и по-большому решил? — очевидно, это был Дейдара.              Саске сразу отбежал от брата, пока их не увидели.              — Нет, просто разговорились с братом про патриотизм, — деловито оправдался Итачи и пошёл в сторону берега.              Когда они вернулись, их встретили словами вроде «ну наконец-то!», и быдловатая беседа — как это окрестил Саске — продолжилась вновь.              — Ну чё, Саске-чан, у тебя-то тёлка уже была? — опять завёл свою шарманку Хидан.              — Нет, — нахмурился Саске.              — Пипец, — присвистнул он. — Итачи, ты его вообще ничему не учишь?              — Я учу его логарифмам, — фыркнул старший брат. — Для Саске это приоритет номер один.              Саске еле сдержал ехидный смешок. Логарифмам, как же. И вовсе не тому, как лучше всего проходить кончиком языка по уздечке во время минета.              Чёрт, теперь все мысли у Саске были только об этом. Дурацкий переходный возраст.              — Вот так, Саске, — голос старшего брата был такой горячий, такой хриплый от возбуждения, пока властная рука гладила ритмично двигающуюся макушку, — давай…              Саске уже не мог отогнать эти воспоминания недельной давности. Он уже открыто себе признался, что ему понравилось даже то ощущение властной руки на своей макушке… хотя в повседневной жизни Итачи проявлял это качество открыто всё реже.              Саске вовсе не было стыдно. Ни капли. Было много чувств: иногда непонимание, часто — страх разоблачения, но никогда не было стыда.              То, что они делали с братом, было так же естественно, как дышать, так же правильно, как есть и пить. Всё самоощущение Саске твердило, что они были созданы друг для друга. Уже никто другой, кроме Итачи, не даст ему всего этого душевного тепла, потому что ни от кого другого ему его не надо. Никто так его не поймёт, потому что кто-либо другой — уже не его старший брат, знающий младшего наизусть. Ни в чьих других руках он не превратится в отзывчивого котёнка и никому другому не дастся.              Это было стороной его личности, которую Итачи эгоистично вылепил в нём для себя самого своими руками, причем, не отдавая себе об этом отчета. И Саске никогда никому её не покажет, кроме самого творца.              — …Вооот тэээк, — протянул после какого-то долгого и привычно липкого монолога Хидан, а затем Саске вздрогнул от звука шлепка. Совсем рядом спиной к нему стояла разодетая в откровенный купальник Конан, и, судя по её грозному недоумевающему взгляду вполоборота, именно ей сейчас прилетел смачный шлепок по заднице. Итачи, Саске, Хидан и Дейдара с Сасори сидели в рядочек, и ей просто не повезло пройти мимо, когда Хидан завёл очередную шарманку про пикап. — А-а-ай-яй-яй, Саске-чан! Ну ты и мелкий засранец! — начал кривляться он. — В нашей группировке строго запрещено шлёпать Конан по попе! Но раз уж он не знал, может, простишь его, а, Конан? — хищно улыбнулся он. — Мальчик растёт, только во взрослую жизнь входить начал.              В эти секунды на лице девушки сменилось множество эмоций. Поначалу мелькнувшая злость была быстро подавлена, и её сменил привычно пустой, скептичный и депрессивный янтарный взгляд. Затем последовал вздох, но после вдруг бровь её весело поднялась вверх, стараясь, всё же, не выдать проснувшейся игривости.              Мальчик её привлекал. Конечно, не в этом смысле. Но он был вовсе не похож на эту пошлую компанию дебилов, которую ей приходилось терпеть просто потому, что так сложилось. Честно, она бы лучше провела день с этим наивным и чистым ребёнком, чем пять минут с этими отморозками. И как у такого ублюдка, как Итачи, мог быть такой очаровательный младший брат?              — Саске, это и правда был ты? — спросила она, прекрасно понимая, что вариантов быть не может: это сделал этот религиозный отброс.              Саске весь напрягся, неосознанно подымая плечи. Вот это редкостная подстава! Этот ублюдочный Хидан…       Подросток перевёл взгляд на брата, но тот вообще в своих мыслях блуждал глазами по бурлящей речке, не обращая на происходящее внимание.              Так, нужно было думать. Оправдываться и тыкать пальцем в других было явно не в его духе. Как на него посмотрят друзья Итачи? Саске не должен опозорить брата в их глазах!              Ему ничего не оставалось, кроме как собраться с духом, усиленно нахмуриться и выдать короткое и четкое:              — Да.              Все парни, включая Итачи, прыснули, подавляя гогот. Придурки.              Конан, глядя на это серьезное, храбрящееся лицо, тоже не сдержала лёгкой улыбки:              — Какой ты плохой мальчик.              На этот раз гогот раздался на весь берег, и Хидан с Дейдарой чуть ли не утирали друг другу слёзы. Один лишь Итачи уже чувствовал, что что-то ему не нравилось.              — Какой есть, — сощурился Саске.              — И что же, шлёпнуть — это всё, на что ты способен? — с непривычной развязностью проговорила она, и Хидан аж присвистнул. Такой её слышали, наверно, лишь Нагато и Яхико.              Саске покраснел в панике. С ним флиртуют. Обычно с ним всё случалось иначе, и выходить из таких ситуаций было проще, но тут он был просто в ловушке. Ещё и Итачи был рядом, как на зло! Потом ведь будет подробный разбор и анализ каждой реплики! Господи, в которого он не верил, ну за что это всё?!              — Я… — заикнулся он, и Итачи уставился на него в любопытстве. Откровенно говоря, ему нравилось проверять брата и оценивать его способности. Тем более, он в него верил. Верил, что какая-нибудь девушка ему точно не сдалась, даже такая, как Конан. — А что конкретно тебя интересует?              — Может, ты мог мы меня помазать кремом от загара? — улыбнулась девушка.              Лицо у Саске сделалось такое, будто ему предложили оргию на десятерых, причём в тайге и зимой.              — Я не буду, — пробурчал он, отводя взгляд.              — Саске-Саске, братан, ну ты чего! — всполошился Хидан. — Назвался груздем — полезай в кузов, лови удачу за хвост и куй железо, не отходя от кассы! Ты мужик или кто?              — Что мы пропустили? — произнес только что подошедший Яхико, за спиной у которого стояли Кисаме и Нагато.              — Саске отказывается намазать меня кремом от загара, — притворно обидчиво пожаловалась Конан — на лице её светилась лёгкая улыбка.              — Ну вот и отстань от него, — усмехнулся Пейн. — Если бы тебя саму тут кто-нибудь попросил намазать его кремом от загара, ты бы не сильно обрадовалась, я знаю.              Конан оставалось лишь устало фыркнуть:              — Яхико, ты всё разрушил. Вообще-то, я хотела как лучше…              Пока шум веселой компании на одиноком скалистом берегу нарастал, двое других незаметно отделились, и две фигуры одиноко поплелись в серо-зеленую даль вдоль реки после шёпота «давай сбежим?».              Это Дейдара сподвигнул Сасори на такую бесстыдную сепарацию, обещая, что они просто погуляют и вернутся. Дейдара, который громче всех кричал о том, как прекрасно ВСЕЙ КОМПАНИЕЙ отдыхать на загородной речушке.              Но сейчас он на весь мир готов был прокричать о том, как же приятно иногда сбежать.       Как приятно иногда собрать компанию, чтобы понять, что тебе никто не нужен, кроме одного-единственного человека.              — У этого мальчонки есть яйца, да? — весело фыркнул Сасори, улыбаясь самому себе скупой улыбкой.              — У меня тоже! — широко усмехнулся Дейдара. — Хочешь, покажу?              Сасори в ответ только сухо посмеялся в кулак, раздумывая, не ищут ли их там уже и когда нужно будет возвращаться. Тёплая ладонь в руке умоляла никогда не отпускать.              На самом деле один человек заметил их уход, и это был Саске. Глядя на шумную компанию людей, среди которых он был явно лишним; глядя на брата, который казался таким далёким среди этого шума и гама, ему хотелось только одного: схватить его за руку и утащить снова туда, где они говорили про любовь, и закончить этот диалог уже не словами.              — Давай сбежим, — будто копируя шёпот Дейдары, произнёс он брату на ухо, — тоже.              Итачи, который небрежно расселся на полотенце с бутылкой и сигаретой в руках, лишь лениво скосил на брата взгляд.              — Пожалуйста, — тихо взмолился Саске, сильнее сжимая плечо брата, пока никто не обращал на них внимание. — Я хочу… хочу послушать ещё… твои истории, твои мысли… почему-то дома мы никогда толком не общаемся, а сегодня, знаешь, мне кажется, какой-то особенный день.              Губы Итачи тронула лёгкая улыбка в самом уголке — Саске надавил на его слабое место, коим являлись различные наставления и прочего рода демагогии, которые вызывали в глазах младшего брата яркий блеск лишь за счет дешёвых умных слов. Удивительной особенностью этой его слабости являлось то, что от одного лишь Саске Итачи и желал получать признание, и один лишь Саске своим восхищением мог питать и без того широкий океан чувства собственного величия Итачи. Словно признание других людей для Итачи ничего не значило, равно как и непризнание тоже.              — Ты когда-нибудь слышал про Сизый Утёс? — входя во вкус беседы и задавая ей ритм, вопросил Итачи, сощуривая мазутно-черные глаза. — Или видел?              — Что-то слышал, но не видел, — покрутил головой Саске. — А он далеко?              — Не близко, но пешком дойти можно, — хрипло прошептал старший Учиха, и его хитрая улыбка стала чуть шире.              Отмазываться от компании было не слишком сложно, но и в силу их состояния опьянения не слишком просто. В любом случае, когда Итачи сказал, что собрался топать аж до Сизого Утёса, его благословили с Богом и помахали ему полотенчиками вместо платочков.              Саске, который осознал, что ему с братом предстоит — о боже — ЦЕЛЫЙ КУЛЬТУРНО-ТУРИСТИЧЕСКИЙ ПОХОД с элементами романтики (как он себе это представлял) и колючего секса с муравьями в траве, весь воссиял от радости и шёл рядом с братом вдоль каменистого берега, чуть ли не припрыгивая.              Походка Итачи же была привычно ленивой и вальяжной, пока рука с зеленой бутылкой раскачивалась, словно маятник, а губы сжимали тлеющую сигарету.              Они уже были высохшими и одетыми в джинсы и футболки, поэтому, несмотря на то, что небо постепенно алело маковым цветом, Итачи не беспокоился, что они замерзнут — летом в их краю даже ночи были нежно-тёплыми.              С каждым неторопливым шагом внутри Саске росло странное молчаливое счастье — щекочуще-тёплое, — которое крыльями бабочки трепетно билось о рёбра внутри. Это прекрасное место — бирюзовая река, отражающая высокие хвойные горы, это алеющее небо — всё восхищало его, пронизывало свежестью и волнительной дрожью. Ему хотелось, чтобы Итачи тоже видел, чтобы он смотрел, чтобы его тоже пронзило это осознание красоты, осознание счастья — и Саске крепко сжал его руку. А когда Итачи в легкой растерянности обернулся, Саске улыбнулся со всей открытостью, распахивая душу и впуская черный взгляд Итачи внутрь неё — без тени страха, без доли всего того человеческого опасения, что взращивается в каждом недоверчивой скорлупой, мозолями и набитыми шишками — Саске наивно отринул всё. И Итачи увидел.              Свет, исходящий от Саске — такой чистый, невинный, белый. Смотреть на него — такому чудовищу, мокрой черной вороне в грязной слякоти — невыносимо больно, так, что лёгкие вакуумно сжимаются, теряют воздух, дрожат и жаждут, жаждут вдохнуть немного этого беспечного, ничего не требующего взамен тепла.              — Саске… — речной ветер уносит волнительный шёпот, топит его в воде среди рыб и скользких водорослей.              — Нии-сан, я понял, — чистым, журчащим в унисон с рекой голосом проговорил Саске, — настоящая любовь — вовсе не такая страшная и мрачная, как говорил о ней ты.              Итачи судорожно сглотнул, когда младший брат потянул его руку на себя и приложил к своей теплой груди. Сигарета упала меж острых серых камешков, и тлеющий кончик разбился на три искорки, угасая.              — Она делает человеком всё то, что прежде человеком не было, — улыбнулся Саске, сильнее прижимая к сердцу ладонь Итачи — натруженную и мозолистую. — Только рядом с тобой я действительно понимаю, что это значит — жить.              Почему-то глаза Итачи неистово щипало — будто от дыма.              — Жить, — сухо повторил он, едва прожевывая слоги.              Скорлупа Итачи — такая же, какую Саске разбил, чтобы по-настоящему улыбнуться, — начала незаметно трескаться и бледнеть.              Саске довольно сощурился, когда увидел, как на лице Итачи начала проступать такая же — теплая, любящая улыбка.              — Знаешь, за что я люблю тебя, Саске? — нежно и неожиданно энергично вопросил Итачи, продолжая заботливо держать ладонь на груди младшего, даже когда тот убрал свою руку. Он участливо вглядывался в лицо подростка, тепло обнимая одним лишь взглядом. — Я знаю, что, если захочу, чтобы ты меня услышал, достаточно будет лишь прошептать. Я знаю, что, если куда-то пойду, ты не потеряешь из виду моей спины. Я знаю, что, как бы ни ускорял шаг, ты будешь идти следом, понимая, что я помню тебя, понимая мои мысли. Потому что куда бы я ни бежал — я бегу именно к тебе. Все мои дороги в конечном итоге заканчиваются тобой. Всегда.              — А знаешь, за что я люблю тебя, Нии-сан? — смущенно спросил Саске в ответ, и Итачи лишь поднял брови. — Почему ты единственный, кого я хочу слушать, пускай ты заговоришь хоть шёпотом? Единственный, у кого я ищу ответа на все вопросы, и поэтому я буду идти за тобой, куда бы ты ни шёл — даже в ад. Всё потому, что ты идеальный, Итачи. Ты лучше всех.              Итачи лишь устало вздохнул, притягивая брата в свои объятия и утыкаясь носом в его макушку:              — Самая большая глупость, которую я когда-либо слышал. Пожалуй, Саске, в этом мире вообще нет ничего идеального.              Саске фыркнул в футболку Итачи, пропахшую рекой.              — У меня просто свои понятия совершенства. В моей системе мировоззрения не твои поступки отражают степень твоей идеальности, а просто любые твои действия так или иначе являются её проявлением. Иначе говоря, что бы ты ни делал, ты всегда прав.              Итачи задумчиво уставился на замусоренные бычками и стеклом прибрежные булыжники.              — Какие умные слова мы знаем.              Казалось бы, он сам выстроил в голове у брата такое мировоззрение, сам в глубине души жаждал, чтобы брат уважал его, возносил, но когда дошло до того, что его уже обожествляют… вспомнилась знаменитая фраза «бойтесь своих желаний».              Что-то внутри Итачи напряженно скукоживалось. Но он даже не знал, что тут можно бы было сказать.              — Для тебя я идеален даже тогда, когда съедаю без разрешения твой йогурт?              Саске усмехнулся.              — Нет, такие моменты — исключения из правил.              Братья продолжили свой путь к тому самому Утёсу, держась за руки и то и дело продолжая подшучивать, не беспокоясь о том, что уже темнеет. Ночью реку будет освещать луна, а пока что их путь освещал маковый закат.              В какой-то момент каждый из них задумался о своих загадках и печалях — обо всём, что накопилось. Казалось, что именно сегодня, именно сейчас, может быть… может быть, можно что-то наладить.              Они сделали очередной привал на большом буроватом камне, покрытом мхом. Итачи достал сигарету, глядя на бурлящую тёмно-зеленую реку, а Саске просто сидел, забравшись на камень полностью и уткнув нос в колени.              Он понял, насколько же хорошо ему было вот так — вдали от всего мира, наедине с обожаемым братом. Быть только с ним, и никого больше рядом.              И как сильно не хотелось с ним расставаться. Любой ценой. Даже если ему до сих пор неизвестно, сколько именно придётся заплатить за это.              Саске сжал кулаки, принимая решение.              — Нии-сан, — обратился он, спрыгивая с камня на каменистый берег.              — Что такое? — выдыхая дым, спросил Итачи.              Силуэт Саске всё больше окрашивался в золотистые и розовые цвета заката.              — Давай уедем в Город. Уедем навсегда.              Итачи серьезно сощурился, и огонек на кончике сигареты поалел от сильной затяжки. А Саске продолжил говорить:              — Всё это время у меня как-то не было возможности тебе сказать… но меня пригласили обучаться в Отогакуре. Бюджетно. И ты как раз ищешь работу… разве это не шанс? Только ты и я…              — Ты же только закончил девятый класс, — недоуменно выгнул бровь Итачи.              — Меня пригласили на подготовительные курсы, тоже бесплатные, — начал сбивчиво объясняться Саске, сам не слишком понимая всю систему, которую предложил ему Орочимару, — а после одиннадцатого я поступлю уже полноценно. Но постоянно ездить в Город после школы, сам понимаешь… я бы лучше туда переехал.              Старший брат задумчиво хмыкнул — сложно было сразу серьёзно обработать такие новости.              — Посмотрим. Всё же, основной вопрос тут финансовый — нельзя так просто взять и переехать… Пойдём уже, пока не стемнело, до Утёса не так уж много осталось.       

      

***

             — На-на-на ~ Хм-хм-хм-м-м ~ — напевал себе под нос мужчина по имени Учиха Мадара, развалившись на заднем сидении своего Мерседеса рядом с другим человеком — Учихой Обито. В салоне негромко играла музыка, под которую Мадара и подпевал, дрыгая коленом. — Ка-а-ак же я взбешен…              Обито, как человек, одним своим внешним видом уже делал явную отсылку к основному роду своей деятельности. Половина его лица, опирающегося правой щекой на кулак, была испещрена шрамами, а взгляд, прикованный к пролетающим видам парков и девятиэтажек за окном, застыл в суровой серьезности.              — Не ты один, — коротко процедил он. — И умоляю, хватит петь.              — Плохо умоляешь, давай убедительнее, — усмехнулся Мадара, но петь прекратил. — А лучше подумай над нашим планом действий. Нас с тобой так хорошо отымели этим вечером, что, полагаю, нам необходимо отыметь кого-то завтра.              — Без меня, — хрипло отмахнулся Обито. — Только возни с женщинами мне не хватало.              — Вообще-то, у меня появились мысли о том, как разнообразить нашу культурно-развлекательную программу, — хитро подмигнул мужчина. Что удивительно: несмотря на его сорокапятилетний возраст, все эти показушные ужимки ему категорически шли, и он вшивал их в свой образ так умело, что выглядело это вполне естественно и по-своему величественно. Иногда Обито неосознанно копировал его манеры, и с ним это работало в обратную сторону, делая его ещё более мрачным и пугающим. Казалось, он из тех, кто может мрачно рассмеяться на чьих-нибудь похоронах.              — Я весь внимание.              — Я изъял у наших вышибал списочек должников. Тем более, у этих бесполезных нытиков опять какие-то проблемы.              — Какие ещё проблемы? — нахмурился Обито. Он ненавидел, когда работа в его организации (точнее, в их с Мадарой организации) выполнялась плохо.              — Да так, старая история, — пожал плечами Мадара, мрачно усмехнувшись и взмахнув шелестящей белой бумагой. — Наши однофамильцы попали в список, и наши шестёрки побоялись, что ненароком обработают наших родственников.              — А в каком смысле «старая история»? — недоуменно вопросил собеседник.              — Ну, — протянул устало мужчина, которому уже поднадоело болтать на ответвленную тему, — я имею в виду, что однофамильцы эти взяли у меня сумму давным-давно. И тогда тоже некоторые члены интересовались, не родственники ли они мне. В конце концов, Учих не так уж много.              — Ясно, — скучающе хмыкнул Обито. — Что ж… — он отвёл взгляд в раздумьях, — в принципе, по-своему любопытно будет вспомнить былые времена, — сказав это, мужчина усмехнулся и смачно щелкнул костяшками пальцев.              — Я вижу, ты настроился уже больше меня, — с ядовитой улыбкой проворковал Мадара, и видно было, как на дне его глаз плещется что-то злое и мрачное. — А для меня это будет первый опыт. Я, знаешь ли, знаком с коллекторством лишь поверхностно.              — О, — криво улыбнулся Обито в ответ, сощуривая черные глаза, — тебе стоит знать, что это настоящее искусство.              

***

             Несмотря на то, что Саске не был тем человеком, из уст которого можно было бы услышать громкие восхищения в сторону природы или чего угодно, кроме его брата, Итачи видел по его глазам, что подросток был доволен видом, ради которого они топали пешком добрых два с половиной часа.              Сизый Утёс был высокой отвесной скалой буровато-серого цвета, поглощающей берег и возвышающейся над бурлящей черной водой. Несмотря на то, что цвет его с натяжкой можно было бы считать сизым, такое название он получил из-за местности, в которой находился — Сизых гор.              Взобраться на него стало для братьев интересным испытанием, учитывая, что дело близилось к закату, но, к счастью, окружающий мир был ещё виден достаточно четко, пускай и окрашивался в золотые и алые тона.              Сперва Итачи по привычке попытался пойти вперед по уже протоптанной кем-то крутой дорожке, цепляясь за кусты и уступы, но потом решил, что целесообразней будет пропустить вперёд Саске, чтобы не волноваться за него лишний раз.              — О-ой, — протянул вдруг Итачи с елейной, немного вязкой интонацией, глядя наверх перед собой, — ваша мама, должно быть, пекарь, раз у вас такие аппетитные булочки.              Саске замер, шурша камешками под кроссовками.              — Пошёл ты, — смущенно пробубнил он и начал нащупывать новый уступ. — А твоя мама, должно быть, председатель Клуба Весёлых и Находчивых, да? Или, скорее, Кривого Зеркала.              Итачи в ответ лишь сухо посмеялся, предпочитая закончить шутливую перепалку на этом. Ответ Саске его вполне устроил. Тем более, отвлекать его сейчас не стоило.              Совсем скоро они достигли своей цели. Уставшие, потные, с колотящимися сердцами, они оба были рады с удовольствием ощущать свежий речной ветер, который участливо ласкал их кожу, вздымал одежду и перебирал пряди черных волос. Саске довольно потянулся, и Итачи с любовью наблюдал за тем, как золотисто-алые лучи заката нежно оглаживают силуэт младшего брата.              Итачи и сам очень любил такие места — возвышенные над миром, обособленные от всего низменного, будто бы олицетворяющие Олимп. Отсюда были видны горы этого и противоположного побережья, какое-то небольшое селение вдали, с крупицами бледных дачных домиков.              Он подошёл ближе к краю, чувствуя нападающие на него порывы ветра.              — Осторожнее, Нии-сан, — тихонько пробурчал Саске, отлично зная о пристрастии его брата к разного рода высоким местам и экстриму.       Самому ему было стыдно оставаться позади, поэтому он, преодолевая дрожь и тяжесть в ногах, встал вровень с братом, опасливо глядя вниз на болотно-тёмную журчащую воду.              Долго этого он выдержать не смог и сел, пытаясь изобразить позу лотоса.              — Хм? — вопросительно взглянул на младшего брата Итачи.              — Мне стало интересно попробовать что-то вроде медитации в таком месте, как это, — улыбнулся Саске. Это вовсе не было попыткой увести внимание брата от его неприязни к высоте — ему и в самом деле захотелось сделать что-то подобное. — Ну, нравятся мне подобные темы.              — Вот как, — заинтересованно протянул Итачи и сел рядом, пытаясь изобразить похожую позу, но сперва вышло просто по-турецки. Потом Итачи разглядел положение ног брата получше, и кое-как сделал так же. — Не слишком удобно.              — Просто закрой глаза и ни о чем не думай, — усмехнулся Саске, закрыв глаза тоже.              «Ни о чем не думать», — повторил сам себе подросток.       Сперва показалось, что и правда легко расслабиться в таком красивом месте. Забыть о долге, забыть о страхе, забыть о грядущих переменах.              Но всё же иногда перед глазами в сизом тумане прояснялось бледное андрогинное лицо человека, который неделю назад навестил его снова, таким же странным образом, как и в прошлый раз, забрав его буквально на пять минут в свою машину:              «Надеюсь, ты не находишь меня подозрительной личностью, Саске? — хрипящим голосом говорили тонкие бледные губы, искривляющиеся в ломаной ухмылке. –Возможно, моя экстравагантность вызывает в тебе некоторые опасения… но я, честное слово, не лжец. Я скажу тебе всё прямо. Ты вызываешь во мне интерес. Целиком и полностью. Ты мне нравишься…».              Саске вздрогнул, зажмуриваясь от этих воспоминаний.       Призрачные холодные пальцы того человека коснулись его щеки.              «Я вижу в тебе большой потенциал. Я вижу в тебе потенциал даже на то, чтобы превзойти твоего гениального брата. Но семечку внутри тебя необходима хорошая почва, солнышко и водичка, чтобы оно смогло взрасти. Понимаешь? Ты никогда не вырастешь в этой дыре, — Орочимару демонстративно взглянул в окно автомобиля, — в этом мраке. Никогда не догонишь брата».              Саске открыл глаза и повернул голову в сторону Итачи. Кажется, у того действительно получилось погрузиться в процесс медитации — он сидел так гордо и расслабленно, будто бы сливался с этим стоическим утёсом, на котором они расположились. Словно сама природа приняла его в свои объятия, лаская ветром черные пряди волос в красном закате. Итачи был похож на речного Бога, сошедшего с картин, и это захватывало дух.              — А что взамен? — хмуро спросил Саске тогда.              Змеиные жёлтые глаза сузились во мраке.              — Сейчас, глядя на тебя, я окончательно прихожу к выводу… — мертвенно бледные пальцы нежно огладили черную кожаную обивку салона. — Я хочу тебя всего.              Саске уже не мог закрыть глаза, глядя пустыми зрачками на кроваво-красное небо.              — Не волнуйся, я не сделаю с тобой ничего ужасного, о чем ты подумал, я же врач. Меня манит тяга исследовать, наблюдать, ставить эксперименты. Я и пальцем тебя не трону… почти.              Речной ветер становился всё холоднее, облизывая прямо за шиворотом.              — Но ты будешь со мной рядом.              Кулак сжал пыльный угловатый камешек.              — Если хочешь достичь вершины, ты сможешь сделать это только со мной. Поэтому я знаю, что ты придёшь ко мне. И я буду ждать…              Саске судорожно вздохнул, и рука сама потянулась к плечу брата, замерев в сантиметре от трепещущейся на ветру ткани его футболки.              «Я всё решил для себя, — подумал младший Учиха, сжимая тонкие губы. — В этой дыре у меня и правда нет будущего».              «Саске — очень умный парень, — пронеслись в голове слова Итачи. — Он получит престижную профессию, которая будет востребована на рынке труда».              Чтобы оправдать ожидания Итачи, он должен… должен пойти на что угодно.              И ему плевать, что бы сказали другие люди, если бы узнали все стороны его решения. Никто не имеет права его судить.       Саске не тешил себя глупыми надеждами, что Орочимару сдержит обещание и не будет его трогать, но верил в то, что справится, что выкрутится по ситуации, обведёт этого змея вокруг пальца.              Итачи с детства забивал Саске голову тем, что он обязан быть лучшим.              Как после этого всего Саске может поступить в простенький институт на окраине? А больше его наверняка нигде не возьмут, потому что все бюджетные места будут раскуплены теми, кто ходил на подготовительные курсы. Ведь он, может, и очень эрудированный, но не настолько гений…              — Нии-сан, — хрипло проговорил Саске, нарушая тишину. Он смотрел на застывший в незыблемости профиль брата, который, казалось, уже давно познал суть дхармы (хотя подросток с трудом понимал значение этого слова), достиг нирваны и вот-вот начнет безмятежную левитацию. — О чем ты думаешь?              Поток ветра дунул Итачи в лицо, перебирая его пряди. Казалось, если о чем-то и мог думать этот человек, то явно о чем-то возвышенном — о природе, о смысле бытия… так рассуждал Саске.              — Я могу думать разве что о твоих аппетитных булочках, — серьёзно ответил Итачи, и у краснеющего младшего брата не осталось и доли сомнения в том, что это не шутка.              — Итачи, ты придурок! — вскрикнул он.              — Просто есть хочу, — пожал плечами старший брат и улыбнулся. — Кстати, нам теперь десять километров до дому идти… Но мы будем топать по шоссе, так что, думаю, к полуночи управимся.              — Думаю, да, — кивнул Саске.              — А знаешь, о чем ещё я размышлял, пока сидел? — по-доброму улыбнулся Итачи Саске, как в детстве, когда садился читать ему книжку. Саске знал эту улыбку: она обещала что-то очень интересное и душевное — разговоры, которые он так любил. — Я вспомнил ещё одну вещь, за которую люблю нашу родину.              — М-м? — заинтригованно протянул младший брат. — Какую?              — Думаю, ты понимаешь, насколько у нас большая страна и что здесь просто не сосчитать всяких рек, гор и озер. Люди столетиями оставались на этой земле, никуда с неё не съезжая, не общаясь с другими селениями и племенами.              — Угу, — хмыкнул Саске, не понимая, к чему ведёт старший брат.              — Но при этом у них всегда было много общего. И основная черта всех людей — тяга одушевлять явления и природу… Все эти горы, реки, озера — были для них живыми. И они слагали различные легенды про них. Я раньше много этим интересовался, когда-то… — взгляд Итачи ненадолго потускнел в грустной ностальгии. Да, когда-то он и правда любил историю и фольклор, у него было время и желание заниматься этим в редкие беззаботные деньки детства, ведь у него не было Сеги, не было телефона, играть с другими детьми было скучно, и он просто читал библиотечные книжки с легендами разных народов. — В общем, я заметил любопытную закономерность, — весело улыбнулся он, — народ слагает миф, и в центре него всегда пара каких-нибудь рек, гор, утёсов, озёр и тому подобные природные объекты. Но сюжет в принципе всюду один и тот же. Есть девушка-красавица (какая-нибудь река), её грозный отец (какое-нибудь Озеро, из которого она берет начало), её возлюбленный (тоже река) и его соперник, ну, предположим, ещё одно озеро. Парень — богатырь, удалец-молодец, а соперник — богатый мажор, и конечно, озерный отец хочет выдать речную дочь за богатого. Далее различные драмы, страсти, горы не дают им встретиться… всегда одно и то же. А в конце — неразделенная любовь, не случившееся воссоединение. Наверное, раньше это было слишком часто.              — Наверное, — только и смог добавить Саске, увлеченно слушая брата. — А про это место легенды есть?              — Наверняка есть, — кивнул Итачи. — Но я, если честно, ни одной не помню.              — Хех, — Саске начал входить во вкус беседы, — наверняка речка Нака — чья-нибудь дочь, — улыбчиво предположил он, глядя вниз на бурную реку.              — А утёс — её отец, — ответно предположил старший Учиха, — грозный и серьёзный.              — Давай придумаем нашу легенду, — широко улыбнулся Саске, опираясь ладонями о скалистую породу и откидываясь спиной чуть назад.              — Давай, — ласково произнес Итачи, потрепав подростка по голове. — В общем, пусть Утёс будет её старшим братом…              Саске тихонько засмеялся, меняя положение и кладя голову Итачи на колено. Тот тоже оперся на ладонь, а другой рукой решил перебирать пряди младшего брата.              — Речка Нака была юная и совсем ничего не знала о мире, — мягким бархатом продолжал вить свою речь старший Учиха, — громко журчащая в наивной радости свету, она желала течь всюду, докуда только могла дотянуться. А брат её, Сизый Утёс, уже давно каменной глыбой стоял на этом месте, и тысячи лет отпечатались в его усталом взгляде. Весёлое журчание её смеха вдруг наполнило его бренное существование смыслом… и тогда он решил, что, став её берегом, не выпустит реку за его пределы никогда.              — Какой глупый брат этот Утёс, — улыбнулся Саске, подставляя щеку под новые ласки, — нельзя удержать реку. Ведь вода камень точит.              — И правда, — согласился Итачи, проводя по губам младшего большим пальцем, — нельзя удержать реку. Но можно её направить…              — Пытаясь направить или сдержать реку, никогда не знаешь, когда всё выйдет из-под контроля, и она затопит всё вокруг, — противопоставил Саске.              Итачи не удержался и привычно ткнул младшего брата в лоб.              — Понимаешь ли, на тот момент Утёс думал, что всё знает об этом мире.