Здравствуйте, конец света вызывали?

       Позитивная часть личности сбежала от Кихена лет эдак пятнадцать назад, когда все радужное и светлое превратилось в одно лишь разочарование и убитость детских грез. Это, конечно, вовсе не значит, что само детство его проходило лишь в темных красках с бездушными родителями, нет. Отец наоборот его представлял собой мужественность и интеллигентность в одном лице, а мать источала столь яркий и теплый свет, из-за чего Ю думалось, что он просто однажды ослепнет. Кихена, соответственно, воспитывали в такой же обстановке со всей имеющейся строгостью, только почему-то получился полный образец раздолбая-соседа сверху, а не с правильными взглядами на жизнь сын.       Опять же, винить во всем одного человека нельзя, но то, что огромную лепту в формировании мировоззрения внес именно Ли Минхек, отрицать бессмысленно. И даже сейчас, когда в голове вдруг всплывает мысль, что Им Чангюн, оказывается, внешностью не дурн, из-за чего Ю даже слюнки успел попускать — какой срам! — первым делом возникает желание прибить именно лучшего друга, который вбил в него, как само разумеющее, «дрочить на мальчиков — это нормально». Как показала жизнь — ни черта не нормально.        А Чангюн, то ли сам с голубоватой душонкой, то ли специфический юмор у него такой, даже не морщится при намеке о том, что ему могут нравиться парни, и лишь рожу корчит противную, ехидно улыбаясь в ответ. Не поймешь.        Поэтому, поскорее выбраться из этого адово местечка, избавляясь от общества первогодки, становится первоначальной задачей, и Кихен осторожно приоткрывает дверь, медленно выглядывая в коридор. Мертвая покусанная морда в метре от него поднимает голову одновременно с Ю, отрываясь от занимательного занятия безпутного хождения, и смотрит таким внимательным взглядом, что казалось перед ним живой человек, а не изголодавшийся ходячий труп. На секундочку взгляды их пересекаются, а Кихен начинает жалеть, что так по-геройски тупо рванул первым проверять обстановку и старается изобразить из себя непричастное безвольное полено, также неторопливо пятясь назад и закрывая за собой дверь. Полено получается из него, видимо, как нельзя превосходное, потому как он успевает захлопнуть путь в кабинет перед самым носом долговязого студента, напоследок отмечая в хлам разорванное мясистое плечо. Бурный долбежь раздается следом, прерываемый односторонними полувскриками и неразборчивым шипением.        Наблюдавший все это время за немой сценой, Чангюн сплевывает неприличное матершинное словечко и начинает измерять аудиторию широкими шагами, мечась с одной стороны в другую, явно обдумывая дальнейшие пути отступления, когда как сам Ю дрожащими непослушными пальцами пытается защелкнуть внутренний замок. Хиленькая деревянная дверь такого напора долго не выдержит, а то, что на столь громкие удары могут прибежать и остальные, отчего-то являлось вполне реальной угрозой. Каким образом Шону с девчонкой смогли преодолеть этаж без физических и моральных повреждений, не сталкиваясь с зомби, удивленно пролетает в голове у обоих, впрочем, сразу же растворяясь в очередном душевном пинке.              — Черт!       Первогодка вертит головой, словно пропеллер, наворачивая круги вокруг собственной оси и в один миг останавливаясь, вдруг подбегает к окну, всматриваясь куда-то наружу. А когда через несколько секунд обдумывания пластмассовая ручка легко поддается, открываясь практически на распашку, Чангюн бросает сумку на пол, что-то оттуда доставая, и забирается ногами на подоконник, поворачиваясь в сторону Кихена.              — Давай бегом. Пойдем отсюда.        Кажется, посттравматический синдром психоэмоционального воздержания дает о себе знать, и даже у первогодки мозги набекрень съехали. Иначе как объяснить то, что тот вдруг увидел невидимую дверь в Нарнию и решил сигануть прям с окошка?               — Ты решил покинуть этот дрянной мир путем сплющивания органов об асфальт? Если да, то давай без меня. Мне еще пожить хочется.        Чангюн с секунду не сводит тяжелого внимательного взгляда, недовольство которого Кихен ощущал, как тонкое холодное лезвие по коже, и мимолетная догадка, что предел терпения того рванет ярким фейрверком красноречивости слов, кажется вполне выполнимой. Однако Чангюн отчего-то только устало вздыхает, прикрывая глаза, и вполголоса басит:              — Твой бы язык и в другое русло, — вдруг облизывается, и пока Ю ловит капиллярное приливание крови в лицо, продолжает: — Интерьер нашего института выделяется ровненькими выступами вдоль стены, сверху которых тем же путем проходят трубы. Перелезть будет несложно.        Кихен впивается в него неверующим взглядом в попытках рассмотреть хоть малейший намек на дурную шутку, потихоньку догоняя, что именно задумал придурошный первогодка, но с места не двигается, всем видом показывая, что он не идиот и с сумасшедшими дебилами не связывается. Им же лишь закатывает от безнадеги глаза, сжимая губы в тонкую полоску, и внезапно понимающе вскидывает брови, растягивая рот в усмешке:              — Неужто яйца поджал, принцесса?              — Сейчас эта принцесса тебе в глаз заедет, — уверяет его Кихен, возмущенно скрещивая руки. — И я не самоубийца. Если ты решил помереть, сорвавшись с высоты, делай это без меня.       Кихен, на минуточку, даже километровую дистанцию на уроке физкультуры еле преодолел сквозь пот, слезы и выплювыванием легких наружу, а он ему тут еще предлагает самовольным альпинизмом по стеночкам института заняться! Ю глядит твердо, без намека на страх, по крайней мере старается, но наиболее внушительный удар в дверь, которая даже, кажется, затрещала, заставляет упасть слабое сердечко куда-то в желудок, а пальцы трусливо впиться в мягкую ткань толстовки. Чангюн тоже сразу же становится серьезным, но поза по прежнему расслаблена, а взгляд мрачный.              — Значит так, — вздыхает, словно маленькому дитю собрался что-то объяснять. — Если ты, — тыкает в Кихена, — сейчас же не подойдешь ко мне, — похлопывает ладонью по поверхности подоконника, — то я сам притащу тебя сюда за шкирку. Понятно?              — Ч-чего? — Ю поначалу думается, что он ослышался и со слухом у него нынче беда, но первогодка слишком чопорный и нахальный, из-за чего Кихен балдеет и вспоминает: а говорил ли он так когда-нибудь со старшими?              — Думаешь мне охота время тратить на твою прихотливую задницу? — сдается все-таки Им, пренебрежительно фыркая, поясняет: — Минхек-хен попросил доставить тебя в целости и сохранности, обещая кожу с меня снять, если, цитирую: "с моим драгоценным мальчиком что-нибудь случится!"       Кихен чувствует себя настоящей царской особой из тридевятого королевства: неуклюжую беспомощную и с рыцарем за плечом, вытаскивающий приключенческую душонку из очередной передряги. Это на самом-то деле жесть какая и Ю хочется слечь мертвым трупиком прямо на пол, когда в голове возникает «отличная» идея пошутить насчет этого вслух. И когда только этот чертов Ли Минхек успел сказануть такую ересь?! Впрочем, когда к орущему голосу за стенкой присоединяются еще парочка, желание огреть обоих чем-нибудь увесистым притупляется, а страх стать лакомым кусочком для мертвецов — наоборот, поэтому он послушно движется в сторону окна, оставляя на парте свое неиспользованное оружие, слишком тяжелое для предстоящего опасного трюка.        Все оказывается еще безумнее, когда Чангюн всерьез первым вылезает наружу, опираясь ногами на выступ и держась за оконную рамку, продвигается чуть в сторону, уступая Кихену место. И если высота для Ю была всегда делом сущего пустяка, то сейчас открывшийся вид на ровненькую газонную площадку с огромными камнями в виде разных фигурок, которые так и призывали расшибиться об них с коварной улыбочкой, со второго этажа выглядели очень даже устрашающе. Ведь один неправильный шаг и считай ты чисто смятая кровавая лепешка с бордовой большой лужицей собственных внутренностей. Ладно, может все будет и не так уж плохо, но пара переломчиков с приличной вмятиной в голове — точно обеспечены, особенно с его-то хреновой удачей.       Им взглядом намекает ему поторопиться, и Кихен натягивает на руки поношенные тканевые перчатки, услужливо кинутые первогодкой, аккуратно присаживается на край подоконника, высовывая ноги в весеннюю прохладу, и мысленно три раза перекрещивается, прежде чем осторожно перевернуться и не спеша опуститься, находя небольшую опору под ногами.        Голова начинает идти кругом, а до сих пор непереваренный фруктовый батончик, съеденный накануне, так и просится выйти обратно, когда долбежь в дверь настигает своего апогея, и та стремительно летит с петель куда-то в сторону, показывая за собой с десяток штук мертвечины. Чангюн говорит ему поторапливаться и уверенно движется по стенке, цепляясь руками за железную продольную трубу, которая издавала при каждом охвате подозрительные скрипучие звуки. Кихен первые секунды пытается просто напросто не сорваться, перемещаясь со скоростью один шажок в час, но потом даже привыкает, строго хватаясь только там, где удерживался Им — от греха подальше.        Ощущение того, что время остановило свой ход, а руки превратились в тринадцатое исчадие ада — ладони саднило ужасно даже в перчатках — здорово так давило на виски, из-за чего Ю чудилось, что этот тернистый путь никогда не закончится, но когда Чангюн вдруг останавливается, подтягиваясь и влезая в удачливо распахнутое окно, тот облегчено выдыхает, поднимаясь следом за первогодкой. Теперь можно Кихену спокойно медальку золотую вручить за спортивные достижения, которые он впервые настолько внятно ощутил на своем слабеньком теле.              — Где мы? — интересуется Ю, приземляясь на твердую поверхность пола, что, несомненно, уже радовало, и оглядывается, попутно восстанавливая свою дыхательную функцию. В глаза бросается сразу же большой железный сейф, вбитый в стену и стоящий неподалеку компьютер.              — Комната дежурного по охране, — отвечает Чангюн, подходя к рабочему столу со множеством выдвижных ящиков.        Кихен не успевает и рта раскрыть в очередном вопросе, мол, а что мы тут вообще забыли, как Им бухтит негромкое «да где ж эти гребанные ключи», продолжая рыться во внутренностях стола. Ю молча кивает, мол, окей, хорошо, а в мыслях то и дело проскальзывает неопределенное «какого, собственно, хрена он за все четыре года ни разу не побывал здесь, в то время как Чангюн, будучи первогодкой, казалось, облазил каждый уголок института». И судя по всему не очень-то и законными путями.       Сам по себе вход на крышу всегда был легкодоступен, без какой - либо охранной системы, ровно до тех пор, пока какие-то придурки, выдув три литра ядреного пойла, не решили закатить тусу под прекрасным звездном небом, выламывая напрочь дверь. И все бы закончилось более менее прагматичней, если бы не невинное бросание презервативов, наполненных, собственно, этим самым напитком, один из которых благополучно приземлился на директорскую голову. И что Ван Джексон делал в столь поздний час на территории института никто даже не заинтересовался. В итоге — железная мощная дверь с тремя замками и единственный экземпляр ключей у главного охранника. Первогодка на редкость оказывается очень даже смекалистым, что, несомненно, подбешивает еще больше, и к образу самовлюбленного «цветочного» мальчика добавляются мстительные тощие усики для душевного успокоения.        И пока Чангюн усердно изображает из себя помесь детектива с ищейкой, Кихен решает получше осмотреть комнатку, которая, к слову, была на удивление опрятной и прибранной, что для немножко чистоплотного Ю, прожившего полжизни в общаге с соседом-мое-кодовое-имя-грязь, как бальзам на рану. Только вот отсутствие самого охранника, который по сути должен дежурить все двадцать четыре часа в сутки, как и его личных вещей, немного напрягало. Зато массивная железная черная дверь, особо выделяющаяся на фоне тусклых цветов, очень даже радовала: в такую только пушечные ядра запускай. А когда на темной поверхности неожиданно выделяется небольшое отверстие, больше похожее на глазок, Кихен растерянно хмурит брови, соображая на что он вообще здесь сдался. Впрочем, какие бы странные ощущения не складывались, а то, что появился безопасный способ посмотреть наружу, приносило огромное облегчение. Что, собственно, он и сделал.       Восторженное «есть!» и разочарованное «ну какого ж хрена-то» раздаются одновременно, и Ю оборачивается в сторону Чангюна, который по началу довольно вертел небольшое колечко с ключами в руках, но заметив угрюмый взгляд в ответ, вскидывает бровь в безмолвном «что?».              — Поздравляю, мы в полной, мать его, заднице, — сказать помягче у Кихена не получается, а видения своей скорой кончины почему-то всплывают одна за другой. — Весь второй этаж, видимо после нашего прихода, забит напрочь ходячими, — словно в подтверждение за стенкой слышатся приглушенные стоны. — Мы не то, что до крыши не дойдем, мы даже за эту дверь живыми не выйдем. Так что можешь уже начинать просить прощения за свой скверный прескверный характер.              — Откуда здесь взялся глазок?              — Ты серьезно? Из всего, что я сказал, тебя заинтересовало только это?              — Ну, за скверный характер ты у меня еще получишь, хен, — ласково, с улыбочкой маньяка-насильника с сорокалетним стажем, отвечает Чангюн, неопределенно пожимая плечами. — А пока не мешай мне думать.        Нет, все-таки в этой жизни у Кихена нервов точно не хватит и однажды Им, черт его побрал, Чангюн погибнет жестокой смертью даже раньше надоедливого Минхека, однозначно. И как бы не был зол, разгневан и раздражен Ю, спасает первогодку неожиданно долбящийся в ушные перепонки какой-то крутой душевный мама-роди-меня-обратно реп, басы которого, к слову, орали чуть ли не на всю имеющуюся громкость. И он даже не удивляется, когда вслед за песней дружные аккордные удары, сопровождаемые множеством криков, разлетаются по жесткому металлу.              — Ты как раз вовремя, хен, — Им отвечает незамедлительно, бросая теперь ненужные ключи на стол и удерживая в одной рук свой телефон-лопату — иначе просто не назовешь — плюхается туда же. — Нет, мы еще не дошли. И не сможем, судя по всему. Весь второй этаж забит, а мы заперты в коморке охранника.              — Вообще-то на коморку это не похоже, больше на небольшую компактную комнатку. Да молчу я, молчу.       Все-таки убийственные взгляды у первогодки получаются отменные.              — Где? Вы что, серьезно? — чангюново лицо недоверчиво вытягивается, а взгляд устремляется к открытому окну. — Это вам не дурацкий фильм, — голос становится грубее, а брови потихоньку съезжаются на встречу к друг другу, когда как сам Ю прям всей своей душонкой чувствует, что предлагает тупой выход из ситуации именно Ли Минхек. — - Нет, вы реально сумасшедшие, — точно Ли Минхек.       После усердного втирания чего-то сосредоточенному Чангюну, который между паузами буквально вгрызался зубами в нижнюю губу, перебирая пальцами шнурок капюшона, тот вскидывает на Кихена пристальный прищур глаз, после чего выдавливет неохотное «ладно, я попробую» и отключается, бурча что-то напоследок про господи, за что мне эта срань.        Пару минут не происходит ровным счетом ничего, и Ю даже успевает подумать, что мозговое программное обеспечение первогодки дало сбой и тот всего-навсего подвис, вглядываясь куда-то вдаль, игнорируя малейшие попытки Кихена привлечь наконец-таки к себе царское внимание, который после всего и вовсе не постеснялся подойти чуть ли не вплотную, делая размашистые движения ладонью перед имовским лицом. Чангюн смотрит на него, как на идиота, мысленно прокручивая указательным пальцем у виска, и изгибает рот в насмешливом «что, дубу дал?» именно в тот момент, когда прямо под окном вдруг слышится свист резко тормозящих шин и до боли знакомое минхековское «Кихени, Чангюни!».       Голос друга отдается, наверное, в первый раз настолько радостно и облегченно, что Ю не выдерживает и чуть ли не в пол туловища вылазит в оконную пластмассовую раму. Минхек, конечно, находится сразу, торча полностью из потолочного отверстия кабины и счастливо вскидывая пятерни рук, только вот само присутствие огромной грузовой машины с кузовом, наполненным то ли тряпками, то ли мешками, немножко озадачивало. Где нашли они эту махину и на что она им нужна?              — Давайте быстрее! — продолжает кричать Ли, попутно перерекаясь с кем-то в машине. — Вонхо сказал, что если вас тут через минуту не будет, он свалит без вас.        И словно в подтверждение грузовик вдруг издает протяжный звуковой сигнал — конспираторы хреновы, никакого чувства самосохранения! — и пока Минхек что-то верещит в ответ, явно грязно ругаясь, Кихен неожиданно понимает, в чем именно состоит минхековский план по их спасению. Тело само собой откидывается назад в душную комнатушку, а рот шепчет повторное «нет, нет, ни за что». И когда Кихен уже собирается всерьез драпануть вглубь и закрыться в чертовом железном сейфе, прожив до конца своих дней в мнимой безопасности, Чангюн вдруг вырастает перед ним, словно широкая статуя, вальяжно засунув руки в карманы спортивных штанов.              — Отойди, — язык отчего-то Кихена совсем не слушается, а внезапно появившееся фобия высоты превращает его в ватное человекообразное существо.              — Нет, — первогодка, ростом не выше самого Ю, каким-то образом умудряется изображать из себя высоченную такую гору, нависая в метре от него, и не моргая глядит из-под опущенных ресниц.        Терпением Кихен никогда не отличался, поэтому только шикает и пытается обойти первогодку, отталкивая того в сторону. И уж совсем не ожидает, что Чангюн вдруг крепко схватит его за локоть, резким движением притягивая к себе, тут же обвивая кихеновскую талию и поднимая его с легостью минотавровской силушки. Подбородком Им утыкается в чужое плечо, когда как сам Ю начинает дергаться в чужих объятиях, ругаясь, как брат того самого популярного сапожника. Мощный шлепок ладонью прилетает об собственную пятую точку с раздраженным «да не шевелись ты!», и Ю столбенеет, ошалело всматриваясь в непроницаемое лицо напротив. Чангюн же шанс не упускает, закидывая чужие ноги себе за поясницу, и старается так залезть на подоконник, напоминая больше огромную черепаху.       Когда ветер буквально начинает дуть в затылок, Кихен предпринимает еще одну попытку выбраться, дергая Има за загривок, на что получает только «больно же!» и повторный шлепок по филейной части.              — Им Чангюн! Не смей! — но его не слушают, прижимает к себе плотнее, из-за чего Ю обвивает чангюнову шею и пищит фальцетом, когда первогодка срывается в полет, а неприметная усмешка слегка играет на его губах.