Ну и что, что примитивная?

Джонатан Кристофер Моргенштерн — Солнце, подойди ко мне, — улыбаясь, позвал я. Раздались шаги, и из коридора вышла невысокая худая девушка, на первый взгляд напоминающая тень. Я подошёл к ней, осторожно поправил прядь её светло-русых волос, спадающую на лицо, наклонился и оставил на губах девушки нежный поцелуй. За год Стефани изменилась до неузнаваемости. После прощания с друзьями она всецело отдалась мне. И я смог сломать её. Больше не было язвительных комментариев, колких фразочек, вообще никакого сопротивления. На тренировках она раз за разом укладывала на лопатки своего брата, которого, кстати, я обучал, и ещё многих моих подчинённых. Но только не меня. Стоило мне вступить с ней в борьбу, девушка сразу терялась и просто бросала оружие. — Я не могу делать тебе больно, — был её ответ, и тогда я понял, что добился того, чего хотел. Она теперь моя. А совсем недавно, когда я был очень не в духе, Стефани, выслушивающая мои ругательства, просто подошла и, встав на цыпочки, поцеловала меня. Разум отключился сразу же, ведь я так давно сам хотел хотя бы дотронуться до неё так, чтобы она сама захотела этого. С того вечера я перестал делать ей больно. Больше не мог. Какой бы черствой ни была моя душа, противиться этим глубоким голубым глазам я не мог. Я сам не ожидал, что потеряю голову от этой примитивной. Но когда она кинулась на меня там, на поле боя, после того, как выпотрошила моего отца, я понял, что в ней горит просто сумасшедшее пламя. Она такая же, как я, импульсивная, сильная. Но дальше поцелуев девушка не пускала. Стоило мне только коснуться её там, где нельзя, запустить руку под футболку, как она сразу же отстранялась и убегала к себе. Я и не настаивал. Большая часть работы уже сделана: Стефани подчиняется мне, верит мне и уходить не собирается. Стефани Джастис Ромеро Зайдя в свою комнату, я начала плеваться и побежала полоскать рот в ванную. — Чтоб тебе пусто было, зараза такая! Услышав меня, Джейкоб, спящий до этого в углу, поднялся и заглянул в ванную. — Все хорошо, малыш, — потрепала я его за ушами. — Твой хозяин опять присосался просто. Животное понимающе кивнуло и доверчиво потерлось головой о мой живот. Я смогла. За полгода я полностью приручила это чудовище и даже полюбила его. Джейкоб, если он видит, что его любят, становится похож на обычного домашнего пса: лезет лизаться, ласкается. Он просто не видел в своей жизни ничего, кроме побоев, от которых на его спине и боках остались ужасные шрамы, и криков. Каждый раз, стоило Джонатану просто приблизиться к двери моей камеры, а теперь — комнаты, Джейкоб скулит и уходит от меня в свой угол. Моргенштерн не знает, что я приручила его тварь, и даже не догадывается. Когда я сказала Джонатану: «Да», он вывел меня из подвала и поселил в комнате. В настоящей жилой комнате, с ванной и туалетом. Я расстроилась было, что он оставит Джейкоба в той ужасной камере, но, когда я вышла из ванной, чудовище уже лежало на новой подстилке в углу комнаты и приветливо вертело обрубком хвоста. Джонатан оставил его как стража, я же обрела друга. Я не совсем идиотка, чтобы позволить Моргенштерну сломать себя. Пришлось играть покорность, хоть иногда и становилось тошно. Так хотелось прибить его прямо во время учебного поединка, но, чтобы убедить его окончательно, я пошла на уступки. Просто позволила ему думать, что я теперь, вроде как, люблю его. А эти поцелуи… Только от мысли, что я целую кого-то другого, не Джейса, хочется откусить язык Джонатану, но нужно держаться. Нужно было усыпить его бдительность, убедить его в том, что его можно любить. И у меня получилось. Но на постель я не соглашусь ни за какие богатства и обещания могущества. Я не видела своих ребят целый год, и реветь хотелось белугой. Но судя по тому, что иногда рассказывал Джонатан, в Нью-Йорке все тихо и спокойно. Институт живёт, охотники работают. Ребята не убили ни одного из его демонов, даже не пытались нас найти. В кои-то веки меня послушали. Клаус вовсю пытается выслужиться, получить от меня хоть намек на прощение, но я и не думаю его прощать. Взрослый мужик, а на побегушках у какого-то психа. Да, я сама почти что генерал у него же, но я делаю это осознанно, с умыслом. А Клаус просто слепо служит Моргенштерну. Через брата я получила клинок, который спрятала под кроватью. Осталось дождаться подходящего момента для раскрытия себя. Джейс (Джонатан Кристофер) Эрондейл — Да отдай ты мне печеньку! — надрывался я, силясь отобрать у Алека сладкое. Парабатай ехидно улыбнулся и съел её. Ну и урод. Навешав друг другу дружеских пенделей, мы разошлись по комнатам. Жизнь идет, кипит, бурлит. Работа показывает свою страшную морду из-за угла каждый день, приходится украшать её рожу синяками и вырывать язык, но мы справляемся. Целый год понадобился Магнусу на то, чтобы окончательно простить Алека. Лайтвуд не так давно переехал к магу, но все равно заявляется в Институт каждый день, потому что здесь его семья. Я тоже смог простить Бейна. В конце концов, кто нам виноват, что мы с моей девочкой одинаково стрижемся? Кстати, о ней. Если верить весточкам, которые редко посылает нам Клаус, все идет хорошо. Стефани не самым правильным путем получила доверие Джонатана, её брат три раза подчеркнул слова «не самым правильным». Хотел на что-то намекнуть, но никто из нас не понял. У меня были догадки, но я не думаю, что Стефа пошла бы с Моргенштерном в постель ради этого. Слишком искренна она была в последнюю ночь. Я не скорбел, не замыкался в себе. Какой смысл? Она сказала: «Живи», и я живу. Даже Алек немного грустит, а я на все сто уверен в своей маленькой. Она сведет этого придурка с ума, вот увидите. Стефани Джастис Ромеро — Стефани, ты сводишь меня с ума! — воскликнул Джонатан, наблюдая за тем, как я снесла головы всем пяти манекенам с одной вертушки. — Стараюсь, — скромно ответила я, опуская глаза. Индюк ты напыщенный. — Совсем скоро можно будет выпускать тебя на большую арену, — с огнем в глазах заговорил Моргенштерн. — Мы с тобой уничтожим всех, кто встанет на нашем пути, ты будешь командовать моими демонами и охотниками, но подчиняться только мне. Я стояла, сцепив забинтованные для тренировок руки за спиной. Только бы не сорваться. — Скажи это, — я не заметила, как Джонатан оказался прямо передо мной. — Скажи мне, кто я для тебя. Скажи, что любишь меня. — Вашество, — вмешался вошедший вовремя Клаус, — там Марбас из клетки вырвался. Джонатан выругался и быстрым шагом вышел из тренировочного зала. Клаус подмигнул мне, я кивнула ему в благодарность. Ладно, тут помог, да. Я сняла бинты с рук и, разминая кисти, пошла к себе. Приняла душ, потрепала по голове Джейка и завалилась на кровать. Пока Моргенштерн справится со своим взбесившимся демоном, могу отдохнуть от его постоянно общества. Я сама не заметила, как заснула. Проснулась от какого-то подозрительного скуления Джейкоба и резко открыла глаза. Джонатан стоял около двери и, задумчиво улыбаясь, смотрел на меня. — Что-то нужно? — проглотив все ругательства, спросила я, садясь на кровати. — Только ты, — тихо ответил он, подходя ближе. — Я много раз видел, как ты спишь там, в камере, но здесь, в спокойной обстановке, всё по-другому. Я забралась с ногами на кровать, отдаляясь от приближающегося Моргенштерна. — Помнишь о моей просьбе? — присаживаясь на край кровати, спросил он. — Скажи мне, кто я для тебя? Ты любишь меня? Твою-то мать. Шестеренки внутри едва не взорвались, пока крутились. Что сказать? — Да, мой повелитель, — выдавила я из себя. Повелитель? Серьезно? Вот дура-то… Но Джонатан словно ожил. Заулыбался. — Мне нравится, — произнес он, взглядом изучая мое лицо. — И ты мне нравишься. Воу-воу, полегче. Я опустила глаза, чтобы не выдать своих настоящих мыслей. А когда вновь подняла голову, лицо Джонатана было уже слишком близко, чтобы что-то предпринять. Парень поцеловал меня, и мне пришлось ответить. — Если я стал твоим миром, то знай, что весь мир у твоих ног, Стефани, — прошептал он. — Я больше не могу противиться этому чувству. Я хочу тебя прямо здесь и сейчас и знаю, что ты не откажешь мне. Стоп! Красный свет! Я испуганно округлила глаза. — Но я еще никогда… — решила пойти на хитрость я. Лицо Моргенштерна из блаженного вдруг сменилось на злое. Он толкнул меня на кровать, сам навис сверху. — Не смей мне врать! — сияя своими черными глазами-безднами, заорал Джонатан. — Я знаю, что было той ночью с Эрондейлом! Как ты посмела солгать мне? Как же ты меня достал… — Слушай, ты, — вдруг начала я, убрав в дальний ящик всю свою показную робость, — меня уже тошнит от тебя. Вот тут сидишь уже, — показала пальцем на горло. — Я ненавижу тебя так, что готова спалить весь твой дом к чертовой матери, только бы больше не видеть тебя и твоих демонов. Чтобы больше не целовать тебя. Джонатан выглядел таким ошарашенным, что я мысленно похвалила себя за актерскую игру длиною в год. Парень, как рыба, открывал и закрывал рот. — Ты не сломал меня, — садясь на кровати и вместе с этим отстраняя его от себя, продолжила я. — Не смог. Слабак. А я вот сделала всё, что задумала. Я влюбила тебя в себя, Джонатан. Да, мне даже немного стыдно… — Да я тебя убью! — взревел парень, вскакивая с кровати. — На части порву и скормлю Джейкобу! Оставлю твое тело на съедение своим демонам! — Твой персональный демон — это я, Джонатан, — поднимаясь вслед за ним с кровати, произнесла я. — Ты думаешь обо мне, ты хочешь меня, ты зависим от меня. И кто тут кого поработил? Моргенштерн пылал яростью. Почти буквально. Черные глаза горели смертельным пламенем, руки тряслись, он не находил слов. Вдруг в его руке появился внушительных размеров клинок. — Я тебя уничтожу. — Сам потом будешь рыдать над моим телом, — предупредила я, аккуратно ногой доставая из-под кровати свой клинок. — Да мне плевать! — парень кинулся на меня. Одним движением ноги я подкинула клинок и поймала его рукой. Кровь забурлила в венах, сердце чувствовало адреналин и заходилось в бешеном ритме. Засверкала сталь. Джонатан отступал в коридор, в комнате было слишком мало места. Осыпая друг друга проклятиями, мы ввалились в какой-то зал. Насколько я успела заметить, здесь он обращал примитивных в охотников. В углу стоял огромный чан с бардовой жидкостью, неподалеку валялась пресловутая Чаша Смерти, вдоль стен в беспорядке находились трупы неудавшихся Сумеречных. Благодаря тренировкам Джейса и изнурительным упражнениям с самим Джонатаном я научилась вести бой, будучи в два раза ниже противника. Он сам объяснил мне преимущества моего роста, и сейчас я всецело ими пользовалась, постоянно подныривая то под одну руку Моргенштерна, то под другую. Когда мне удалось пустить парню первую кровь, я чуть не раскланялась невидимому зрителю. Ученик превзошел учителя! А Джонатан взревел, как бешеный медведь, и удвоил силу и количество своих атак. Я дышать-то не успевала, только и делала, что отражала его удары. Кровь за кровь — Моргенштерн вспорол мне плечо. Я охнула, но тут же кинулась в атаку. Это должен быть последний бой, и только он решит, кто из нас сегодня останется в живых. В голове, словно в поддержку, возник образ Джейса. Его улыбка, голос, смех. Открылось второе дыхание, словно сам Эрондейл взялся за клинок поверх моих рук. Но моя противная примитивная природа брала свое. Я банально устала и начала сдавать. А этот демон в человеческой плоти, казалось, только и делал, что черпал откуда-то силы. Очень быстро он загнал меня в угол, выбил из моих рук оружие и, приставив клинок к моему сердцу, расхохотался. — Глупая примитивная! — уже не своим голосом говорил он. — Несчастная идиотка! Да, тебе удалось завладеть моим сердцем, но разум мой чист, я убью тебя, даже не колеблясь. — Что же не торопишься тогда? — чуть склонив голову вбок, поинтересовалась я, а сама едва язык не выплюнула от усталости. Парень сжал губы и дернулся было, но что-то остановило его. Теперь расхохоталась я. — Есть такие вещи, Джонатан, через которые нельзя переступить. Одна из них является сейчас твоим проклятием. Это любовь. Банальная любовь, в которую мало кто верит. Но именно она не позволяет тебе сейчас вогнать клинок мне в сердце, и именно она весь этот год, что я с тобой, поддерживала во мне жизнь. Я люблю Джейса Эрондейла, — пожала плечами я. — И я здесь только потому, что в тот портал, который перенес нас с тобой в Арктику, должен был прыгнуть он. Но только потому, что люблю, больше жизни люблю, я не позволила ему этого сделать. А на что пошел бы ты ради любви? Говоря все это, я медленно подняла руки и, не отрывая взгляда от словно завороженного моими словами Джонатана, осторожно взяла клинок за рукоять поверх рук парня. — Смог бы пожертвовать собой ради того, кого любишь? Очень медленно отстранила оружие от себя и, управляя руками Моргенштерна, повернула острие к его собственному сердцу. — Ради Клэри? Вдруг парень моргнул и словно очнулся. Увидев, что произошло с клинком, он попытался что-то сделать, но я его опередила: выхватила клинок и вогнала его прямо в сердце Джонатана. Парень покачнулся, схватился руками за рукоять, но я вогнала клинок по самое не хочу. — Пусть ты теперь ненавидишь меня, даже я себя презираю за то, что воспользовалась твоими чувствами, — быстро говорила я, смотря на то, как губы парня задрожали. — В другой реальности, в других обстоятельствах всё могло быть по-другому. Джонатан упал на колени, начал хватать ртом воздух. Я выдохнула, но оказалось, рано. Парень, движимый яростью и обидой, сжал руки в кулаки, и я тут же закричала от невыносимой боли внутри. — Я перемелю твои внутренности в фарш, — захлебываясь черной кровью, прохрипел Моргенштерн. — Никто не выйдет живым из этого зала. Меня вырвало кровью, потом из последних сил парень поднял меня в воздух и швырнул в стену. Хрустели кости. Лежа на полу в луже собственной крови, я видела, как Джонатан упал, задергался в предсмертной агонии, а потом закрыл глаза и перестал дышать. Я не могла пошевелиться, а потом внезапно поняла, что это конец. Конец всему. Ноги холодеют, я перестаю их чувствовать. Внутри все болит, просто разрывается, в глазах мутнеет. Сердце замедлило свой бег, казалось, я слышу его так громко, будто стою под часами на набережной. Сейчас, весной, на набережной так красиво… Почувствовав, как что-то коснулось моей щеки, я приоткрыла глаза. Все плыло, зрение не фокусировалось, но я почувствовала, как что-то теплое, какая-то влага капает на мои губы. Я приоткрыла рот, пытаясь вдохнуть, жидкость полилась мне в рот, и я, захлебываясь, против воли проглотила её, уже не понимая, что происходит. Кто-то решил меня утопить вдобавок. Клаус добивает… Последним, что я увидела, были три красных пятна надо мной. Но стоило мне забыться, как в сознании огнем вспыхнули лукавые разноцветные глаза. Джейс, я так люблю тебя… Всё закончилось. Свет погас. Джейс (Джонатан Кристофер) Эрондейл Я стоял посреди столовой, когда почувствовал это. Знаете, когда у гитары лопаются струны, одна за другой. Внутри меня, в самой душе, сейчас стремительно оборвались все нити, связывающие меня со Стефани. Они с треском лопнули, оглушая меня нескончаемым потоком боли. Я упал на колени и, прижимая руки к грудной клетке, зарыдал в истерике. Разорвал на себе футболку, силясь добраться до ребер и вырвать это несчастное сердце, которое сейчас так нестерпимо болело. Там, внутри, происходило то, что люди называют смертью души. Не в силах держать в себе всю боль, я кричал, бил кулаками по бетонному полу, сломал запястье, но не мог молчать. Не мог молчать о том, что всё то, чем я жил, чем я дышал, мертво. Моя девочка, моя маленькая примитивная, она не смогла. Не смогла вынести ужаса под названием Джонатан Моргенштерн. Она, чей образ высечен у меня на сердце, ребрах и сетчатке глаза, покинула этот мир, оставляя меня здесь, внизу, с бесконечной болью внутри. Говорят, что нефилимы любят лишь раз. Один-единственный раз мы способны полностью открыть своё сердце тому, кто этого достоин. И будет счастлив тот, кто найдет своего человека, кто познает всю палитру чувств. Но я потерял её. Мою искру, мою малую, мою родную. Чёртова любовь всей моей жизни, мне не хватит и сотен лет, чтобы оправиться от твоего ухода. Я никогда больше не смогу любить кого-то так сильно, как любил тебя. Ты ведь помнишь, как мы познакомились? Стояли, орали друг на друга, но теперь мне кажется это таким ненужным… Тогда мне было важно лишь то, что я видел тебя, смотрел в твои бесстыжие и наглые, невыносимо голубые глаза. Мне больше никогда не утонуть в их бесконечной глубине. В этом мире нет никого, кто был бы похож на тебя хотя бы на тысячную долю. Ты не оставила мне и шанса. Ты заклинала меня жить. Жить дальше во что бы то ни стало. И я вынужден буду влачить свое жалкое бесцветное существование в мире, где больше нет тебя, только потому, что об этом просила ты. У меня больше нет сердца, нет души. Ты забрала это всё с собой. Ты забрала меня с собой. Я буду проклинать каждый день жизни без тебя. Да без тебя и жизни-то нет. Я больше не знаю, как жить без тебя. Я не умею. Ты приучила меня к себе, привязала, приковала. Вокруг меня люди, но в их лицах нет света, что шёл от тебя. Только в тебе я видел смысл своей жизни. И я так ненавижу себя за то, что мало говорил тебе о том, как люблю тебя. Сейчас уже поздно, тебя нет, и некому меня слушать. Но это моя исповедь. Я скажу это тебе, когда встречу там, на другой стороне. Я буду говорить это каждый день, просыпаясь по утрам и понимая, что тебя в моем дне не будет. Ты устроила мне персональный Ад, моя девочка. Ты — палач, и я добровольно буду раз за разом подниматься на эшафот, чтобы только вновь увидеть тебя, такую красивую, чтобы умереть от твоих рук, ведь ты так любишь это — видеть мои глаза, когда я смотрю на тебя. Сейчас меня к тебе не отпустят, хотя хочется так, что кричать об этом уже нет сил. Но я приду к тебе, ты только жди меня. Я приду. Приду, чтобы вновь задохнуться при одном только взгляде на тебя. Моя девочка…