Кровь, проклятия, два жреца

      На побережье мы остались на три дня. В ожидании ближайшего корабля до Киригакуре, Хидан развлекал себя тем, что натаскивал местный молодняк и меня, вместе с ними. При этом, мне доставалось больше других, ведь кроме спаррингов приходилось еще и лечить своих противников после боя. В связи с чем засыпала я, невзирая на возможную опасность, мгновенно.       Поначалу, я боялась бить в полную силу. Это был тот самый страх, когда даже желая ударить, ты расслабляешь кулак за мгновение до соприкосновения с противником. Не знаю, из-за чего так получилось, но бить «пустой» рукой я не могла. Предпочитая уворачиваться и отступать, я провела пару боев под недовольным взглядом моего упыря и уже почти выдохнула с облегчением, когда Дайске (тот самый парень, которого жрец увел из-под атаки во время показательного выступления), сам вызвался провести со мной бой. Я удивилась, Хидан тоже заинтересованно приподнял бровь, с некоторым раздражением глядя на парнишку. Последний напротив, смотрел на жреца широко открытыми «влюбленными» глазами, всем своим видом стараясь одновременно выразить свое почтение «великому Хидану», продемонстрировать презрение ко мне и желание занять мое место.       Передернуло даже меня.       — Встали, последний бой и уебывайте с глаз моих, креветки. — О, да. Нежен и ласков, как, впрочем, и всегда.       Я покосилась на наставника с плохо скрываемым раздражением и боковым зрением случайно заметила, как Дайске зажал в кулак горсть песка.       Вот уж спасибо… Насколько я помню, Хидан запретил пользоваться какими-либо вспомогательными предметами во время первого боя. Я нахмурилась и вышла в центр круга.       Как и ожидалось, Дайске резко сократил дистанцию, подходя ко мне почти вплотную. Я заметила, как он начал движение рукой, в которой был зажат песок, и зажмурилась, выставляя блок не глядя. Блок удался, песок получилось выбить, однако, свободной рукой парень ударил мне по лицу с такой силой, что моя голова запрокинулась назад.       Если бы не техники укрепления, которым меня начал учить Кабуто и подхватил Хидан, заявив, что это «отличный способ сдохнуть позже, а, значит, немного продлить агонию жертвы», я бы, скорее всего, потеряла сознание.       В носу что-то хрустнуло, звук был противный, чавкающий, а в следующий момент из носа хлынула кровь. Дайске самодовольно улыбался, поглядывая иногда на своего кумира. Я, почти на автомате, активировала технику мистической руки и вправила нос, поморщившись от боли, затем остановила кровь при помощи чакры.       Хидан смотрел на меня, не замечая кривляний моего противника и не останавливая поединок. Окружающие нас «ученики» притихли, настороженно ожидая продолжения. Все предыдущие спарринги проходили до первой крови. Наносить серьезные повреждения Хидан не позволял. И если случалось так, что кто-то получал травму, бой мгновенно останавливался и я шла лечить пострадавшего.        Я подняла глаза, встречаясь с взглядом с моим чудовищем и сокращая дистанцию с Дайске. Моментально выхватила сенбон, который до настоящего момента сдерживал мои волосы, и ударила им в переносицу парня, пробивая отверстие в носу справа налево. В моем прежнем мире были те, кто делал подобные «украшения» намеренно, вставляя серьги везде, где можно было сделать отверстие.       — В следующий раз, когда ты решишь сесть на мое место, я поменяю твои яйца местами с глазами, и ты при этом останешься жив. Я же ирьенин… Начинающий.       Хидан улыбался. Не знаю, умеет ли он читать по губам или расстояние и шепот не помеха для острого слуха шиноби, но мой упырь был весьма доволен исходом боя.       — Разбежались, уебки. Мелкая шерстяная сосиска — ко мне, наказывать буду за использование оружия. — Жрец подхватил мою сумку и направился в сторону выхода из бухты. — Или хвалить…       Мы вышли на дорогу, по которой пришли сюда из города, и, свернув в кусты, устроились на самом краю обрыва. С этого места вся бухта была прекрасно видна. Вон та группа — мои товарищи по несчастью, постигающие со мной нелегкое умение тайдзюцу. Вон там еще две группы — одни готовят обед сегодня, а другие отвечают за запасы пресной воды. Чуть в стороне готовятся к отправке те, кто уплывет сегодня вечером…       — О чем ты хотела поговорить, мелкая? — Хидан как всегда запрокинул голову, разглядывая облака и предоставляя мне право распаковывать свиток с едой. — Ты весь день трешься вокруг меня в попытках остаться наедине. Опять будешь кидаться на шею со своими любовями.       — Иди ты! — Я отшатнулась в сторону, пораженно вытаращив глаза. Хидан заржал и кивнул: мол, продолжай. — Я тут, случайно, разговор местного начальства подслушала…. Про нас…       Жующий упырь лишь приподнял бровь, всем своим видом выражая «крайнюю степень любопытства».       — Ты в курсе, что нас собираются продать?       Заинтересованности во взгляде не прибавилось.       — Они нас в клетку собираются посадить… для каких-то экзаменуемых. Ты меня вообще слушаешь?       Мой личный кошмар со вздохом отложил бутерброд и закатил глаза. Пару секунд я ожидала, что он мне ответит. Но жрец лишь выдохнул, взял недоеденный бутерброд и продолжил жевать, флегматично разглядывая бухту.       Мне есть не хотелось. Меня все еще немного трясло после боя, к тому же, было несколько стыдно за слова, сказанные Дайске. Вернее даже не за то, ЧТО я сказала, а за то, что ХИДАН их услышал. Возгордится еще, или выводы неверные сделает.       Немного успокоившись и дождавшись, пока жрец доест, я вернулась к волнующей меня теме.       — Может, стоит поискать другой путь? Или вообще, сменить маршрут?       Хидан повернулся ко мне и, поймав мой взгляд, вкрадчиво спросил:       — А с чего вдруг ты, малышка, решила испугаться? — Голос отдавал сталью и пробирал до костей. — Может ты решила, что я идиот? Или, что я настолько слаб, что меня волнуют траханные клетки и ебанные мудозвоны, которые строят свои опиздинительно неебовые планы по нашему захвату? Или ты решила, что хочешь меня спасти?       Я вздрогнула, отводя глаза. Действительно, с чего вдруг я решила, что он не знает, что планируют его «друзья». А если и не знает, то с чего бы ему испугаться. Он же отбитый на всю голову, всегда сам на рожон лезет, лишь бы косой помахать и пару человек к Джашину-сама отправить.       Рефлекторно я сжала в кулаке символ. Хидана этот жест весьма позабавил, как, впрочем, и моя реакция. Он улыбнулся и уже обычным голосом, в своей любимой уничижительно-саркастичной манере, продолжил:       — А что, давай, спаси меня, малышка. Уничтожь этих ублюдков и я тебя поцелую. — Покосившись на мое, неописуемое в тот момент, выражение лица, мой упырь заржал и исправился: — Нет, целовать не буду, не заслужила. Я тебя лучше, в благодарность за спасение, к твоим пидорасам Коноховским в гости свожу. Уебок Орочимару и его пиздюк-жополиз будут в восторге настолько, что научат тебя чему-нибудь полезному, пожалеют и вытрут сопли. А я смогу расслабиться и отдохнуть от твоего нытья.       Жрец мечтательно закрыл глаза и улыбнулся.       — Хидан, блядь. — Как же меня бесит эта его манера передергивать. Я со злостью сжала кулак и символ Пути Джашина больно впился в ладонь. — Завались ты уже на счет Орочимару-сама и Кабуто. Вот какого хера ты опять до них доебался, а? Я тебя, тварь такую, сама им на опыты сдам.       Это урод опять ржет. Его, видите ли, очень веселит то, как я злюсь. Больше этого его веселят только мои угрозы. Он мне это еще по дороге в бухту сказал. И я тогда долго уверяла себя, что больше никогда не буду его радовать… Но невозможно же сдержаться. Бесит.       — Ой-ей, малышка, ну что ты такое говоришь? — Чудовище замахал руками в притворном испуге и откинулся на траву. Руки он, по привычке, закинул за голову, и снова мечтательно прищурился. — За что ты так с бедняжкой Орочимару. Я думал, ты хорошо относишься к этому выродку. Неужели ты и правда так сильно любишь меня, что позволишь мне принести такую славную жертву для Джашина-сама? Вот тогда я и правда готов тебя поцеловать. Ради такого, обещаю, даже морщиться и плеваться не буду.       Ну все, достал. Теперь я понимаю, что такое «кровавая пелена» перед глазами. Напряжение последних дней выплеснулось в один единственный взмах куная, вонзившегося в сердце расслабленно лежащего на траве жреца.       Меня скрутило от боли так резко, что я упала ему на грудь и, скуля, сжалась в комок. Боль не проходила, выкручивая и выжигая грудную клетку, распространяясь по нервным окончаниям, заставляя скрести когтями и тихо выть, сквозь плотно сжатые зубы. Перед глазами сменялись яркие разноцветные круги, вызывающие своим танцем головокружение и тошноту. Я выгнулась назад, падая на траву и продолжая скулить и крутиться, раздирая уже свою грудную клетку когтями, в попытке добраться до источника боли и вырвать его. Кровь из прокушенной губы и недавно сломанного носа заполняла рот, заставляя отплевываться, разбрызгивая ее по траве и размазывая по щекам.       Боль прекратилась так же резко, как началась. В первые секунды я продолжала изгибаться на траве, не понимая, что все уже закончилось. А когда поняла, просто обессиленно расслабилась, не открывая глаз и, в первый раз в жизни, наслаждаясь вкусом собственной крови — жива. Пересохшее от хрипа горло саднило, перед глазами все еще стояли разноцветные круги. На смену боли пришло опустошение, а затем легкий отголосок теплой волны наслаждения, растекающийся по всему телу и уносящий с собой мышечное напряжение.       Открывать глаза я откровенно боялась.       Сейчас, когда от злости не осталось и следа, я оценила всю глупость своего поступка. Убить бессмертного обычным кунаем, даже не являющимся ритуальным оружием. Да еще и мне.       — Тебе понравилось? — Мурчащий шепот у самого уха. Настолько близко, что я чувствую дыхание на своей коже. — Повторим?       Боль снова пронзает меня. На этот раз в области солнечного сплетения, яркой, всепоглощающей вспышкой разносится по всему телу и концентрируется тугим сгустком под ребрами. Перед глазами снова круги, но на этот раз все ощущения будто уходят на второй план. Я не успеваю удивиться тому, что способна думать о чем-то, кроме боли. Мой кошмар, мой наставник, ты отлично натренировал меня и я способна нарисовать символ Пути с закрытыми глазами. Мои пальцы быстро погружаются в рану на солнечном сплетении, черпая теплую, с тяжелым металлическим запахом, кровь. Мои губы растягиваются в чужой, так часто наблюдаемой мной в последнее время, безумной улыбке. Символ готов, я сжимаюсь в нем в комок, проговаривая про себя короткое воззвание, и резко распахиваю глаза встречаясь с твоим взглядом. Ты достаточно близко, чтобы я могла дотянуться не выходя из круга, ты улыбаешься и запрокидываешь голову, беззвучно смеясь, раскинув руки в стороны. Я медленно, насколько позволяет Боль, поглощающая мое сознание, вырываю шип из твоей груди и провожу по нему языком.       Кровь смешивается и кажется, что ритуальное оружие светится в лучах яркого солнца. Я запрокидываю голову назад и вонзаю шип над своей ключицей, пробивая мышцы и дотягиваясь до сердца. Наконец-то боль сменяется наслаждением, в котором я опять умерла.       Проснулась я уже на закате. Тело затекло. Хидана рядом не было, что, если честно, сильно меня порадовало. Сейчас мне было бы крайне сложно находиться рядом с ним, что-то говорить, как-то оправдываться… А оправдываться придется, ведь, по сути, я сама виновата во всем, что здесь произошло…       Как ни странно, нос не болел. Не было и искусанных в кровь губ, и рубцов на местах, куда вонзился шип. Я все еще лежала в символе Пути Джашина, который сама же и начертила перед последним ударом. Моя туника пропиталась кровью, ногти были обломаны и, как и лицо, и туника, вымазаны в засохшей уже крови.       Пошатываясь я встала, немного поскребла траву ногой, нарушая целостность нарисованного символа так, чтобы нельзя было определить, что было изображено, подхватила свою сумку и направилась в бухту. Настроение было паршивое.       Немного не доходя до побережья, я окунулась в море, бесполезно пытаясь отмыть кровь с туники и лица.       В бухте меня встретили потрясенным молчанием. Все, кто утром присутствовал при моем спарринге с Дайске были в курсе, что Хидан обещал наказать меня за использование сенбона, однако, судя по их ошарашенному виду, никто не воспринял слова жреца всерьез. Пара ребят, с которыми я проводила сегодня бой, бросились ко мне, помогая сесть и опереться на камень, что, в принципе, было излишне — чувствовала я себя достаточно хорошо, если не считать слабости и головокружения. Еще один парнишка, которого я лечила после первого боя, принес мне какой-то холодный чай и плед. Красота… Приятно, черт возьми, когда о тебе заботятся. Меня ни о чем не спрашивали, однако взгляды были более чем выразительные. Сочувственные, направленные на меня и злые, направленные в пещеру.       — Эй, ребят, все чудесно и далеко не так страшно, как кажется. Просто долго лечила нос, вот и подзадержалась.       Еще не хватало, чтоб эти юные горячие головы кинулись с претензиями к моему упырю. Он же их поломает, как кукол, и не заметит даже.       Вспомнив о куклах, я дотянулась до сумки, вытаскивая нитки и прочие принадлежности для вязания. Сенбон, испачканный в крови Дайске, был все так же воткнут в мои волосы, и именно его я собиралась использовать в качестве основы. Народ, поняв, что захватывающего рассказа о моем наказании не последует, медленно разбредался.        С вязанием я просидела до глубокой ночи, выверяя каждую петлю и напитывая ее своей чакрой. Несмотря на то, что вязала я очень медленно и кукла получалась, прямо скажем, кривой, я все же старалась почувствовать связь с ней. Резерв опустел, я убрала все в сумку и расстелила свое одеяло. Заходить в пещеру не хотелось, а потому получилось так, что я вторую ночь подряд легла спать на улице.       На следующее утро я проснулась в прекрасном настроении, удобно устроившись на груди своего чудовища. В первый момент, потянувшись и пробормотав что-то, что должно было означать «доброе утро», я не поняла причину заливистого смеха, раздавшегося над ухом.       Но уже через мгновение, вспомнив все события минувшего дня и покраснев, кажется, до кончиков волос, я сползла с удобной груди и уставилась в пол. Вот же блин, и чего только мой персональный кошмар решил припереться спать ко мне? В пещере же по-любому места полно. Однако, скосив глаза и из-под ресниц наблюдая за довольной физиономией жреца, лучащейся ехидством, я поняла, что именно ради моей реакции он и приперся. Явно же не из любви к ближнему и заботы о моей скромной персоне.       Оставшиеся два дня до отплытия я старалась не поднимать глаза на своего наставника и вообще не задерживаться рядом с ним больше, чем требовалось. Спарринги проходили спокойно, я все так же больше уклонялась и уворачивалась, чем била сама.        Значительную часть своего резерва я оставляла там же, на импровизированной площадке для тренировок, остатки вечером сливала в куклу во время вязания.       К концу третьего дня игрушка была готова. Небольшая, всего сантиметров сорок, она полностью вместила в себе сенбон. Я встала и с тяжелым вздохом, предвкушая предстоящий разговор, отправилась на поиски жреца.       Спустя час, последний был обнаружен на скале, на том самом месте, где пару дней назад я пыталась его убить. Он лежал, как и всегда, закинув руки за голову и наблюдал за облаками. Я замерла, не решаясь приблизиться и нарушить этот его ритуал.       — Иди уже сюда, саблезубая шерстяная сосиска. — Хидан даже не повернулся в мою сторону. — Что, опять начнешь ныть про опасность и злых контрабандистов?       — Нет, хотела спросить, как сделать оружие ритуальным.       Жрец приподнялся на локтях и заинтересованно посмотрел на меня.       — Тебе зачем? Уже выбрала оружие?       — Нет. — Не нравится мне начало нашего разговора. Я надеялась, что хоть с этим проблем не возникнет. — Я хотела попробовать с сенбонами. Мне нужно, кое-для какого эксперимента.       Смутившись, я опять опустила глаза и уставилась на траву. Сейчас, когда разговор был начат и моя идея озвучена, я поняла всю ее глупость. Ведь знала же, что ритуальное оружие создается на всю жизнь. Вернее, по возможности, на всю. Случиться, конечно, может всякое и если что, оружие можно создать заново, но вот «тренироваться» в этом вопросе глупо. Джашин-сама может просто не наделить силой «тренировочный образец». Или напротив, наделить только его. И тогда ваше счастье, если для тренировки была выбрана не палочка для еды или детская погремушка. Иначе, жрецу самого кровавого бога этого мира придется до самой смерти приносить жертвы при помощи птички или лошадки на ручке.       — Ебаный Орочимару, пидорас крашеный, блядь. Он тебя что, в мозг укусил? Какие такие траханые эксперименты ты затеяла? — Упс, кажется слово «эксперимент» было лишним.       Я, конечно, давно поняла, что Орочимару-сама для Хидана, как красная тряпка для быка, но кто ж знал, что настолько.       — Я хотела попробовать принести жертву для Джашина-сама… — Жрец немного расслабился. — При помощи куклы. Мне достаточно сложно это объяснить. Просто я подумала, что можно наносить повреждения не себе, а кукле… ну… вот в общем.       Закатив глаза жрец откинулся на траву и застонал.       — Кого, стальные яйца Рикудо-санина мне в глотку, ты послал мне, Джашин-сама? Этой пиздастрадательной сосиске, ошибочно названной мной хорьком, не понять всего великолепия очищающей боли. Эта ущербная шерстяная херня не способна оценить истинное страдание и истинное наслаждение предсмертной агонии…       Резко встав и повернувшись ко мне он совершенно другим голосом продолжил:       — Кого пиздим, мелкая?       Не тратя времени на безуспешные попытки поймать свою челюсть, я быстро достала из сумки куклу.       — Дайске, мой господин. — Захотелось пошутить. Шутка вышла не веселая, потому что мой упырь, ехидно усмехнувшись, потребовал отныне так его и называть. Понравилось ему, видите ли.       — Готовь ритуал, мелкая. Если хоть немного получится — повышу звание до статуса лисы. Это, знаешь ли, уже гордо звучит…. Хотя на самом деле, та же шерстяная херня, только масштабнее.       Быстро нарисовав круг (на этот раз весьма ровно), я вложила в центр куклу (предварительно дождавшись, когда Хидан перестанет ржать, всхлипывать и стонать, что это не кукла, а деморализатор) и начала зачитывать немного видоизмененную молитву-воззвание, стараясь при этом, не обрывать чакро-нить, подпитывающую мое творение.       Минут через семь высматривающий что-то в бухте, Хидан резко взмахнул косой, перерубая лежащую в круге куклу на две части. Чакро-нить лопнула, наградив меня напоследок отзвуком боли в грудной клетке. Голова закружилась.       — Хм, пиздатая идея, надо доработать. — Довольный жрец стоял в полный рост, рассматривая что-то в бухте. Я подползла к обрыву и тоже всмотрелась вниз.       Дайске сидел на песке, ошарашенно глядя по сторонам и зажимая рукой небольшую рану чуть выше солнечного сплетения.       — Появилась, в момент удара. Молодец воротник, идея имеет право на жизнь. Хотя я, все же, не понимаю, какого хера ты с этим всем ебешься. Приносить жертву надо лично, разделяя каждую секунду очищающей боли и глядя в глаза. Хуйня ты, в общем, а не жрица…