Последний билет

Мирон в жизни очень улыбчивый, его довольно легко рассмешить даже простыми, порой туповатыми шутками. Он смеётся от души, держась за живот, затем выдыхает и продолжает улыбаться, глядя на Славу, и в этот момент тот чувствует неебическую гордость за своё чувство юмора. Мирон всех называет братанами, когда разговаривает, иногда и девушек, особо не задумываясь. Славу он называет по имени или Соней: когда совсем заебался или хочет потрахаться здесь и сейчас. С одной стороны, это немного обидно — что, он хуже, чем остальные, и его нельзя братом назвать? А с другой — так это инцест какой-то. Поэтому Слава особо не волнуется, ведь стал бы Мирон так долго держать его рядом, если бы не испытывал к нему ничего? Не стал бы? Вообще, хорошо, что даже известные рэп-артисты не привлекают такого внимания СМИ, как попсовики. Слава спокойно уходит и приходит, не боясь, что на следующий день весь интернет будет пестреть его фотками с подписями о том, что Оксимирон-то пидорок. Когда он рассказывает об этом Мирону, тот фыркает, смотрит искоса и поводит плечом. — А ещё ты можешь тут просто жить. Мы на публике вместе не ходим. И правда. Слава хмурит брови, зарывается в диванные подушки и сверлит взглядом обтянутую белой футболкой спину. Мирон работает за ноутбуком, никак не реагируя, и это раздражает еще сильнее. Нет, умом Слава понимает, что это хуёвая затея, чтобы мир узнал об их отношениях хотя бы наполовину. В этой стране это будет обозначать конец карьеры, кучу слухов и, возможно, даже избиение. И не одно. Но всё равно хочется, чтобы все знали, что у Мирона есть один такой Слава и что они дружат, что они братаны, хуй с ним, что ещё и трахаются иногда. — А мы дружим? Мирон вопросительно мычит, не отрывая глаз от экрана, но потом, будто с трудом, переводит взгляд на Славу. — Что, прости? — у него усталый, почти замученный вид, и Слава знает, что это от того, что прошлой ночью кто-то спал часа три, не больше. — Я прослушал. Слава тяжело вздыхает, выкапывается из подушек под удивленным и слегка насмешливым взглядом, а затем тянет Мирона за руки. — Пойдём, тебе надо отдохнуть. Слава сам не заметил, в какой момент его стало ебать, сколько человек спит, пьёт ли свои колёса по расписанию и как часто отдыхает от работы за ноутом. И ещё зачем-то считать выкуренные сигареты, чтобы ни разу не упрекнуть их количеством. Просто стало важным, и всё тут. Стало жизненно необходимо знать, что Мирон проспит хотя бы шесть часов — для этого он шёпотом ругается по телефону с Охрой и Женей, требуя позвонить позже и сходить нахуй — ну, это только Ване, женщин Слава старается не оскорблять. И уведомления в телефоне выставил, чтобы звонить несколько раз в день, и ругаться с этим великовозрастным долбоёбом, чтобы тот пошёл и выпил таблетки, которые он, естественно, забыл, но Слава положил их в «правый карман куртки, дебила кусок». И Мирон отчего-то позволяет так с собой носиться. Покорно раздевается под испытующим взглядом, смотрит искоса, проходясь пальцами по резинке трусов — на это Слава возмущенно фыркает, трясёт головой и тычет пальцем в расстеленную кровать. — Ебусь только с теми, кто спит минимум шесть часов в сутки. Мирон старательно изображает страдание, но в постель забирается, укладывается на бок и подтягивает ногу к животу. Слава мгновенно смягчается, залазит следом и прижимается грудью к чужой спине. Целует выступающие позвонки у шеи, трётся носом легко. Мирон умиротворенно вздыхает и расслабляется, как будто разом вытащив свой внутренний стальной стержень. Они лежат молча несколько минут — Слава ждёт, пока дыхание Мирона выровняется и станет глубоким и спокойным. Мирон, кажется, засыпать не собирается. — Ну что ты ещё хочешь, Мироша? — Слава нарочно его так называет, хотя и получает за это тычок локтем в живот. — Спеть тебе? — Нет, пожалуйста. — Мирон даже разворачивается наполовину, чтобы умоляюще посмотреть. — Я тебя не настолько люблю. Слава фыркает и прижимает Мирона к себе ближе, обвивает руками за грудь и целует в бритый затылок, ведёт губами вниз, чтобы прикусить у основания черепа. Мирон тяжело выдыхает и настойчиво тянет славину руку вниз, к своему паху. — Я сказал, что никакого секса с теми, у кого недосып. Мирон тихо стонет — специально, зная прекрасно, как Славу это заводит, и смотрит невинно. — Так мы только подрочим, это и сексом не назовёшь. И облизывает чужую ладонь широко и мокро, проходится своим языком по пальцам, втягивает два в рот и чуть прикусывает. Слава охает, прижимается членом к мироновой заднице, трётся чуть, как будто вспомнил свои подростковые годы. Правда, тёрся он в основном о кровать и свою руку, а не о живого человека, но тут грех не воспользоваться. Мирон выпускает его пальцы изо рта и сам стягивает свои трусы вниз, давая пространство для движений. Слава с такой готовностью хватается за чужой член, что даже удивляется — и куда делись принципы, озвученные буквально пять минут назад? Видимо, остались где-то у той секунды, когда Мирон посмотрел ему в глаза и почти просяще простонал что-то, подозрительно похожее на «пожалуйста». Слава тяжело вздыхает и водит рукой по всему стволу, неторопливо и мягко, уткнувшись лицом в изгиб шеи Мирона. Пахнет резковатым одеколоном, совсем немного потом и, наверное, гелем для душа. Славе нравится этот запах, нравится вкус мироновой кожи, когда прикасаешься языком, собирая мелкие капельки пота, — сейчас их нет, потому что они даже особо не двигаются, если не считать почти незаметных движений бёдер. Слава прикусывает местечко под ухом, с удовольствием услышав сдавленный стон, и кладет свободную руку на чужое горло. Мирон тут же застывает — растерянный, дышащий через приоткрытый рот — и смотрит на Славу искоса. Ждёт, не торопит. Слава почти сразу просёк эту фишку с удушением. Ещё в первый осознанный раз, когда они трахались, Мирон как-то ненавязчиво касался своей шеи пальцами, будто не замечая этого, и когда Слава заменил его руку своей, даже не сдавил, просто потрогал — тот кончил считай мгновенно. Они это не обсуждали, просто прояснили каждый для себя, и Слава с тех пор пользовался иногда своим знанием, чтобы дать Мирону то, чего тот хочет. И, блять, его самого от этого так вставляло, что мама не горюй. Как говорится, в тихом омуте. Сейчас Мирон чуть приподнимает подбородок, дышит сбито и сглатывает часто, но не подгоняет. Слава чувствует, что он почти на грани, даже нет необходимости полноценно сдавливать, так, чуть прижать пальцами — и Мирон готов, но не торопится. Кроме всего прочего, Мирону нравится иногда вот так доверять решения кому-то, снимать на несколько минут с себя груз ответственности за всё и сразу — поэтому Слава принимает это на себя. Он гладит беззащитно открытое горло самыми кончиками пальцев, проходится подушечкой большого по кадыку, до ямки между ключиц и обратно. Мирон пытается поймать его руку за запястье, но Слава тут же убирает её вообще. — Блядь, Слава! Мирон мгновенно прижимает ладони к своей груди, всем видом выражая покорность, и Слава милостиво возвращает пальцы на чужое горло. У него давно стоит так, что больно, но почему-то чужое удовольствие гораздо важнее. Поэтому он мягко сжимает под челюстью, давит легко, не лишая воздуха, просто забирая часть, и лениво двигает рукой на чужом члене, размазывая текущую смазку. Мирон хрипло стонет, приоткрыв рот, и жмурится, дрожит едва ощутимо. Слава понимающе хмыкает и кусает его за ухом, усиливая нажим. Безотказное средство для доведения некоторых до оргазма. Мирон коротко выдыхает, содрогается и кончает Славе в ладонь. Пока Мирон отходит, Слава успевает сесть, облизать пальцы — ну есть у него такой пунктик на сперму одного определенного жида — и почти собирается подрочить, но Мирон ловит его руку, отпихивает и без предупреждения берёт в рот. Слава давится почти оформившимся «ты охуел?», пытается вцепиться в слишком короткие волосы, а вместо этого пихает чужую голову вниз слишком сильно. Мирон предсказуемо давится, отодвигается ненадолго, неодобрительно посмотрев на Славу, и возвращается. Слава таращится на открывающуюся картину — впервые, между прочим! — и очень сильно старается продержаться хотя бы пару минут. До этого ему никто и никогда не отсасывал, поэтому ощущение жаркого влажного рта, мерно двигающаяся голова и почти невесомые прикосновения ладони к яйцам вызывают в тысячу раз больше эмоций, чем должны бы. А Мирон ещё и смотрит вверх, оценивая эффект, чем, считай, добивает вконец. — Миро, я это… — Слава почти хнычет, но тому так похуй. — Блять! Мирон глотает. Слава бормочет извинения, торопливо вытирая уголки чужих губ, но судя по довольной улыбке на лице Мирона, тот не собирается страдать по поводу припозднившегося предупреждения. — Охуенно было, пиздец, — тянет Слава, устраиваясь обратно на спине, и притягивает уже чуть сонного Мирона к себе. — Делай так почаще. Мирон согласно бормочет что-то неразборчивое, а через несколько минут уже дышит спокойно и глубоко. Слава гладит его по плечу, целует в висок легко и с некоторой степенью гордости думает, что его целебный хер вылечит любую бессонницу. Главное, вслух этого не говорить.