Последний билет

— Почему твой друг постоянно тусит у нас дома? Мирон задумчиво гуляет взглядом по чужому темноволосому затылку и отпивает пиво из бутылки. Ваня, будто не слыша, продолжает азартно рубиться в какой-то файтер на приставке, даже подпрыгивает на месте от возбуждения — у Славы отчего-то чуть щемит в груди от нежности. Как же он всё-таки любит этого пиздливого долбоёба, Господи. — Блять, Миро, ну чё ты выёбываешься, он же не мешает. В этот момент Ваня с возмущенным «сука, блядь, гондон конченный!» подскакивает с подушки и выметается на балкон — закуривать очередной проигрыш. Похоже, в играх такого толка он пока не мастер. Мирон приподнимает бровь, провожая взглядом ураган из ярости и мимимишности, а затем внимательно смотрит на Славу. Как обычно испытующе и пронзительно, препарируя своими невозможными глазами, выворачивая наружу беззащитное мягкое нутро. Славе всегда неуютно, когда становится вот так серьезно и совсем не придумать никаких шуточек, чтобы снизить градус. — Ты хочешь, чтобы он жил с нами? Слава машет головой, потому что отвечать словами не хочется. Как он вообще сможет объяснить, что просто хочет Ваню рядом двадцать четыре на семь, и не ради ебли или ещё какой ереси подобного толка; нет, просто видеть и знать, что с бедовым Фалленом всё в порядке, он под опекой и ничего плохого не произойдёт. Возможно, это какой-то ненормальный пунктик, но Славе очень сильно поебать. — Мы в ответе за тех, кого выебали! — Ваня приземляется на диван сбоку от Окси, что характерно, и бодает того в плечо, как большой кошак. — Так что терпи, Мирооооша. Мирон недовольно морщится и переводит свои глазища на Фаллена, будто пытаясь применить вечную тактику подавления, отлично отработанную за годы тренировок. Правда, он уже уяснил, что на Ваню эта хуйня не работает больше, но попытаться стоило. — Я тебя даже не ебал, братан. Слава давится смехом, утыкается носом в подмышку Мирона и старается не ржать совсем уж откровенно. Ваня расплывается в улыбке и склоняет голову набок. — Сам Оксимирон называет меня братом, мне стоит это набить где-нибудь, — он понижает голос, стараясь звучать соблазнительно, что хуёвая затея, когда смех клокочет у горла, — в интимном месте. Слава тихо воет, тычет, не глядя, в ванин живот, будто обозначая место для татуировки. Мирон устало вздыхает и ерошит Славу по волосам. — Вы опять накурились, уёбки? — он отставляет пиво на столик, откидывается удобней и опускает голову на спинку дивана. — А говорили, что рэпчину там наваливаете. Мирону максимально не нравится то, что Слава с Фалленом делают. Он не то чтобы это вслух говорит, но его вид в момент прослушивания очередного трека такой, будто он предпочел бы сдохнуть, но больше этого не слышать. Слава в ответ на это мстительно записывает каверы на его собственные песни и без предварительного согласования выкатывает в интернет. Обычно после этого Мирон возвращается страшно недовольный, но не ругается особо: как-то так повелось, что за свои некритические проёбы Слава отвечает в постели. Может, это не самая здоровая модель отношений — если вообще можно назвать здоровой ситуацию, когда ты прописался у тридцатилетнего мужика ровнехонько в тот день, когда тебе стукнуло восемнадцать. Но, определенно, пока они никому не мешают, можно делать всё, что угодно. В пределах разумного и без членовредительства, хотя после дисса на Оксимирона, этот самый Оксимирон так его по жопе отходил, что сидеть было очень неприятно. Слава ёжится, ёрзает на диване и даже чуть-чуть заискивающе смотрит в расслабленное лицо рядом, хотя сейчас Мирон явно не собирается никому пиздюлей раздавать. Он вообще в последнее время спокойный, как удав, даже несмотря на то, что как бы недоволен постоянным присутствием Ваньки. Обычно все их пререкания заканчиваются тем, что Мирон называет Фаллена постельной грелкой — что, по сути, правда: Ваня офигенно горячий, а Окси мерзнет постоянно хуй знает почему; Ваня в ответ обзывает его лысым педофилом, демонстративно уходит в коридор, сетуя на распущенность нравов в среде русских рэперов, а минуты через три возвращается обратно, закатывается под бок именно Славе и довольно сопит. Месть — страшная штука, особенно в исполнении Фаллена МС. — Я бы предпочел, чтобы Фаллен иногда, блять, ночевал дома, — Мирон, сука, противореча своим словам принимается почесывать ванин затылок. — Чтобы мы трахались уже по-человечески. Слава пожимает плечами и утыкается носом в татуировку на шее, сопит щекотно. Мирон улыбается и прикрывает глаза. — Ребёнок. — Педофил, — вякает Ваня вполголоса, за что тут же выхватывает подзатыльник. — И абьюзер! Мирон качает головой лениво, перекатывая затылок по спинке дивана, и душераздирающе зевает. Слава тут же подхватывается, как наседка, и начинает тянуть его за руки. — Вот опять не спишь ночами, мудак, а потом пашешь целый день! — Слава от возмущения срывается на фальцет. — Сдохнешь — на кого мне каверы делать? Мирон несогласно бурчит под нос, что всё равно треков уже тысячу лет не выпускал, — не самая любимая тема для обоих, хотя Слава любит рассказать, какое унылое дерьмо Окси выдал в последний раз, но сейчас это не к месту и не ко времени. Ваня, вспомнив, что он тоже может немножко помочь, подпихивает Мирона в задницу ногой — такая себе помощь, конечно, но тот аж подпрыгивает, оборачивается возмущенно и явно собирается начать любимый вечерний срач; Фаллен довольно лыбится и даже будто сияет, тоже готовый к обмену любезностями, но Слава железной рукой возвращает лицо Мирона к себе, пресекая пререкания. — Спать, — он кивает для убедительности и угрожающе щурится. — Или мы ещё столько же трахаться не будем. Про шесть часов помнишь? Мирон раздраженно вырывает подбородок из цепких пальцев, злобно рычит что-то о том, что ему тридцатка и всякие пиздюки им не будут вертеть с помощью своих задниц, но всё равно забирается в постель, откатывается к стене и застывает, почти уткнувшись в неё носом. Слава тихо хихикает, пока раздевается, и смотрит на Ваню хитро. — Обиженка, — он специально не понижает голос, хотя в тишине и шёпот был бы слышен. — А кажется, такой взрослый. Из-под одеяла высовывается рука с оттопыренным средним пальцем и быстро исчезает обратно в недра тёплого кокона. Слава улыбается и садится рядом, водит по лысой макушке пальцами, опускается ниже, на затылок и шею, мнёт легко, чтобы оскорбленный в лучших чувствах Мирон расслабился. Ваня почти неслышно укладывается на край и почти сразу начинает умиротворенно сопеть. У них, конечно, пиздец ненормальные отношения. Ване здесь не место, но он вписался, как будто всегда был создан для странных отношений на троих, где непонятно кто, что и к кому чувствует в принципе. Слава знает, что любит невыносимого и порой до истерики бесящего Мирона. Мирон знает, что… любит? Невыносимого и порой слишком ребячливого Славу. Но ещё они оба знают, что без Вани как-то пусто и слишком тихо, как будто он забрал с собой всё счастье: «дементор сраный», — говорит беззлобно Мирон, перекидывая трубку Славке, чтобы тот вызвонил застрявшего в универе Фаллена и «ну без палева как-то, блять» позвал в гости. Или это уже не гости? Хуй его знает, конечно. Но пока этот хитровыебанный механизм работает — трогать его Слава не собирается от слова совсем. Потому что… да просто так, нахуй глубокие смыслы и сложную философию.