И сверх того - любовь

На ферме Фонтейнов молодежи жилось привольно и весело. Семеро соучеников с факультета Гром-птицы пользовались летними деньками и дарами природы не только с целью совершенствования своих знаний и практических навыков по травологии. Днем они внимали наставлениям дядюшки Гранта, доки по сельскохозяйственной части, и старательно конспектировали его полезные советы — или, по меньшей мере, делали заметки на полях потрепанных учебников; вечерами тот же неутомимый мистер Фонтейн развлекал их игрой на банджо и гавайской гитаре и байками про знаменитых волшебников своего поколения. Девушки удивленно округляли глаза и хихикали, а юноши громко хмыкали и крутили головой, слушая, как нынешний Хранитель сокровищницы и драготов на последнем курсе Ильверморни сломал зуб, потому что проиграл в карты на желание и ему пришлось кусать за хвост статую Вампуса ("приглядитесь, приглядитесь между делом, там вмятинка-то осталась!"); как будущая владелица знаменитой сети модных магазинов миссис Этвуд, страстно увлекавшаяся вышивкой, под предлогом этого невинного хобби умудрилась разместить на обшлагах своей мантии весь толковый словарь рун, что обеспечило «милочке Линн» оценку «превосходно» на экзамене по прорицаниям, в то время как бОльшая часть ее однокурсников отправилась на пересдачу. Воодушевленный и польщенный вниманием молодежи, дядюшка Фонтейн около девяти откланивался и отправлялся на боковую, а его юная аудитория продолжала развлекаться в соответствии с возрастом и настроением — неизменно приподнятым и с приятными романтическими нотками. Юноши старались перещеголять один другого, изобретая забавные трюки с применением вербальных и невербальных заклинаний, а восхищенные девушки одаривали их бурными аплодисментами и поцелуями — пока, как правило, воздушными. Потом начинались танцы. Похоже, дух мандрагоровых плантаций оказывал сильное влияние на молодых людей, особенно на юного Фонтейна — тот смеялся громче всех, бурно жестикулировал и упорно делал попытки поцеловать в щечку каждую из девиц, которых кружил в танце. Те сердились — притворно, заливаясь смехом. Модести от его поцелуев неизменно ловко уворачивалась. С высоты своих восемнадцати лет она порой смотрела на подруг и друзей взглядом старшей сестры: они казались ей сущими детьми, беззаботными, живущими сегодняшним днем. В разгар веселья на нее вдруг нападала меланхолия; она садилась на ступеньки веранды, думая, как там Криденс, вспоминая, как отводил он при расставании полные грусти глаза… Она ускользала в свою комнату и, рассеянно поглаживая мягкие перышки Джун, писала ему о том, как провела день, как научилась готовить почти идеальное зелье от подагры, как с подругами опробовала рецепт знаменитого штруделя Куини — с вишнями из сада мистера Фонтейна: на приготовление потратили целых полчаса, а исчез пирог за секунды, как по мановению волшебной палочки… Разумеется, в ее письмах не говорилось о заигрываниях Гранта, но Криденс сам себе придумывал массу различных сцен и терзался, и печалился, и волновался, читая послания Модести, пока прилетавшая через день Джун снисходительно поглядывала на него в ожидании ответного письма и благосклонно позволяла привязать к своей лапке еще и маленький пакетик карамельных подушечек или парочку шоколадных драготов. В один из дней Джун принесла колдографию: смеющаяся Модести в окружении друзей — загорелая, в комбинезоне и сдвинутых на лоб защитных очках. Непривычная, но еще более прекрасная, чем раньше, — но все очарование испортил этот наглец Грант: на снимке он уверенно обнимал Мод и ее подругу за плечи и улыбался во все тридцать два безупречных зуба. Криденс спрятал колдографию между страницами какого-то редко открываемого справочника. На прикроватный столик он поставил другую: на ней Модести поправляла растрепавшиеся волосы, а Джун, устроившись на плече, ласково пощипывала ее за ухо. Вечерами Криденс долго смотрел на них, а затем выключал свет, перед тем как раздеться и лечь: он не хотел, чтобы Модести-на-колдографии видела его уродливые шрамы и отметины от заклинаний... Он выжил, обскур погиб — и теперь у него не было другой защиты. И когда — очень редко — ему снились те страшные сны, он физически ощущал, как на сердце появляются трещины, а просыпаясь, гадал, сколько оно еще выдержит, пока не взорвется мириадами осколков, и молился — а он-то думал, что разучился — лишь об одном: чтобы это не произошло на глазах у Модести. Между тем с отъезда Модести прошла уже неделя. Криденс изо всех сил старался не испортить воскресный обед у Ковальски своим мрачным настроением, но не родился еще тот человек, будь он магом или не-магом, которому удалось бы что-либо скрыть от миссис Ковальски. Куини с легкостью втянула его в общую беседу и дала с собой целый пакет вкусностей, на прощание загадочно улыбнувшись и ободряюще похлопав по плечу. А в понедельник после обеда Криденса вызвал глава департамента и сообщил, что МАКУСА возобновляет программу обмена опытом с целью повышения компетентности служащих региональных отделений. И что ему, мистеру Криденсу Бэрбоуну, ответственному и перспективному сотруднику, прямо сегодня предстоит отправиться с этой важной миссией в служебную командировку. На три дня. В Аризону. *** Мистер Фонтейн был приятно удивлен и польщен, что его ферму посетил важный и практически столичный гость. Мистер Бэрбоун, приятный молодой человек, оказался замечательным собеседником — точнее, по большей части слушателем, имел прекрасные манеры, не выказывал ни капли присущей современным юношам развязности (и даже сам почему-то упомянул о своей скромности, которая "никогда бы не позволила ему..." — чего именно не позволила, мистер Фонтейн так точно и не понял). Они неторопливо прошлись по саду, и мистер Фонтейн с гордостью продемонстрировал усовершенствованные им сорта яблок и груш, вскользь пожаловавшись при этом, что плоды с нижних веток по ночам таинственным образом будто кто-то языком слизывает; заглянули в оранжерею, где цветущие молодые мандрагоры лениво раскрывали изысканные лепестки фиолетовых оттенков и стыдливо зарывались при их приближении глубже в горшки, пряча подростковые прыщи. Гость слушал, изредка задавал вопросы и чуть рассеянно кивал, периодически оглядываясь по сторонам. Наконец со стороны поля послышались голоса и взрывы звонкого смеха. Мистер Бэрбоун оживился, бледное лицо его слегка порозовело. Грант и компания, заметив гостя, непринужденно и вразнобой приветствовали его. — Ребятки, позвольте представить вам мистера Бэрбоуна... — начал мистер Фонтейн, но в этот момент его не совсем вежливо прервало удивленное: — Криденс? А ты что здесь делаешь? — Я тоже очень рад тебя видеть, — негромко ответил тот, пытаясь спрятать волнение за смешком. Вышло неловко. — О, так вы знакомы с нашей мисс Августой? — вновь приятно удивился хозяин фермы. Криденс открыл рот, чтобы объяснить, но его опередили. — Дядя, разве ты не знаешь, что мистер Бэрбоун — опекун мисс Мид? И, похоже, он намерен опекать ее до старости. — Голос Гранта звучал насмешливо, а во взгляде молодого человека читался вызов. — Мистер Бэрбоун, а разве Августа не сообщила вам, что эта поездка не предполагает родительского надзора? Мы взрослые и самостоятельные люди, и нянюшки нам тоже не требуются, не так ли, ребята? Он оглянулся на друзей с самоуверенной улыбкой, ожидая одобрения, но лишь двое из стоящих за ним неопределенно пожали плечами, неуверенно ухмыляясь, а остальные недоуменно молчали. Модести сделала шаг вперед. Криденсу показалось, что она сейчас влепит Гранту размашистую оплеуху, но она лишь выпрямилась перед ним и даже, кажется, привстала на носочки, чтобы выглядеть более грозной. — Что с тобой, Грант? Надышался мандрагорами? Какое право ты имеешь оскорблять К... кого бы то ни было?! Грант смотрел на нее широко раскрытыми глазами, похоже, приходя в себя и медленно осознавая, что за безобразную сцену он только что без видимой причины устроил. Но Модести уже отвернулась от него и теперь напустилась на Криденса: — А ты? Ведь ты же обещал отпустить меня, но не прошло и десяти дней... Мне восемнадцать, Криденс, прости, что приходится это вновь повторять. Чем бы ни был вызван твой приезд... — Не договорив, она резко развернулась и зашагала в сторону хозяйственной пристройки, на ходу снимая с головы защитные очки и наушники и сердито размахивая ими. Молодые люди притихли. Недоуменно моргающий Грант помотал головой и неуверенно пробормотал: — Извините... Я, кажется, что-то не то… — Поговорим с тобой об этом попозже, — строго сказал удрученный неожиданной выходкой племянника мистер Фонтейн. — Идите умывайтесь, ребятки, обед, наверное, уже на столе. Прошу вас, мистер Бэрбоун, не откажите в любезности откушать с нами: мои эльфы знают толк в местной кухне. Криденс, чувствуя себя круглым дураком, с трудом смог выдавить слова благодарности. *** Модести захлопнула за собой дверь хозяйственной пристройки и тихонько застонала, прижавшись лбом к косяку. Ну почему, почему они все сами портят жизнь и себе, и другим?! Дурень Грант — она же, кажется, ясно дала ему понять, что не собирается отвечать на его дурацкие шуточки и заигрывания. Но до него, похоже, так и не дошло — и вот, пожалуйста, совсем снесло крышу. А Криденс! Тоже хорош! Каким ветром его занесло сюда? Без предупреждения, Джун же только вчера принесла письмо — и ни слова: одни приветы от Куини и семейства, и ни намека на то, что он скучает... она даже слегка обиделась, а он... выходит, сюрприз ей приготовил? Появился тут и глядит на нее — такую лохматую, перепачканную землей... с обгоревшим носом (не успела привести себя в порядок, заживляющий крем забыла положить в карман!) Она чуть не заревела от досады, но вовремя одернула себя, рассудив, что от этого ее нос станет выглядеть только хуже. Вздохнув, она наклонилась, чтобы найти в полутьме сарайчика корзину для яблок (к ужину затевался тарт татен, и ожидания подруг обманывать не хотелось несмотря ни на какие обстоятельства), — а когда выпрямилась, увидела прямо перед собой пару горящих глаз, глядящих на нее в упор. Оглушительный вопль, похоже, вспугнул птиц на много миль вокруг. А мистер Фонтейн даже не успел удивиться, когда его приятный во всех отношениях гость из скромного, благовоспитанного молодого человека за долю секунды превратился в темный вихрь, так же стремительно исчезнувший над садовой хозяйственной пристройкой. "Впечатляющая техника трансгрессии!" — восхищенно прицокнул он языком. Криденс материализовался шагах в пятнадцати от Модести (с виду крошечное, изнутри строение явно подвергалось заклятию Расширения). Трансгрессия, по правде говоря, получалась у него через раз: вот и сейчас, хоть, слава Мерлину, обошлось без расщепления, но несколько досок стен и крыши разлетелись в щепу, и сквозь эти дыры дневной свет активно проникал в помещение, освещая идиллическую сцену: Модести, умиленно улыбаясь, поглаживала неизвестное ему живое существо, похожее на розовый пуховый цилиндр на четырех длиннющих паутинно-тоненьких ножках. Тварь издавала счастливые хрюкающие звуки, в такт которым колыхались нежные, прозрачные, как у бабочки, переливчатые крылышки на ее спинке... Криденс подавился удивленным возгласом. Тварь, почувствовав его присутствие, повернула голову с изящно вытянутым носом, увенчанным забавным рыльцем, и парочкой круглых глаз, глядящих на него как на лучшего друга. Модести тоже увидела его и засмеялась: — Ох, Криденс, ты напугал меня. "Кто кого", — подумал Криденс, удостоверившийся, что Модести ничто не угрожает... по крайней мере, в эту секунду. Однако тварь еще вызывала у него смутные подозрения, но они тут же были рассеяны разъяснениями знатока: — Ты даже представить себе не можешь, как нам повезло! Это же мехобóченок, Криденс! Так вот кто по ночам лакомится фруктами мистера Фонтейна! Ньют рассказывал мне о них, он же изучал фауну Аризоны, когда выхаживал Фрэнка... это настолько редкие существа, что о них даже в книгах крайне мало упоминаний… а тут вот он... постой, это девочка! — Как ты узнала? — машинально задал он вопрос, не умнее и не глупее сотни других, вертевшихся у него на языке. — Но это же очевидно! — воскликнула Модести с энтузиазмом пассажиров "Мэйфлауэра", открывающих для себя терру инкогнита. — То есть... ну, я читала об этом, это все крылышки! Джульетта, иди к мамочке на ручки! Криденса поразили эти чисто ньютовские интонации и его излюбленное "мамочка"; на "Джульетту" он даже не среагировал (Шекспира Модести прочла лет в тринадцать и периодически устраивала моноспектакли для своего единственного и неизменно благодарного зрителя). Мехобоченочка, похоже, была в восторге от полученного имени: она послушно нырнула в подставленные ладони, молниеносно сложив — втянув? — ножки, и снова довольно захрюкала. — Вот Ньют обрадуется! — счастливо вздохнула Модести. И вдруг разом посерьезнела и в несколько широких шагов пересекла разделяющее их пространство, строго глядя ему в глаза. — А ты почему влетел сюда, как... Ты же не... Криденс? — Я... — Он опустил голову, но все же решился сказать правду. — Ты закричала, и я испугался, что ты услышала плач мандрагоры... Я... я не могу, не хочу потерять тебя. Он чувствовал ее дыхание, совсем близко... еще ближе... теперь оно щекотало его щеку: Модести положила голову ему на плечо и прижалась к нему крепко-крепко. Легкий вздох — и она прошептала ему на ухо: — Я всегда-всегда буду рядом с тобой.