И сверх того - любовь

— Криденс, а как звали ту принцессу из «Спящей красавицы»? Аврора? — Августа. Она бросила на него взгляд искоса: он улыбался — не насмешливо, а ласково... и что-то новое было в его взгляде... нет, кажется, он всегда так смотрел на нее, но только сейчас этот взгляд заставил ее сладко замереть и порозоветь… — Очень смешно, ха-ха. Это вот ты у меня настоящий красавец. Пришел черед Криденса вспыхнуть до корней волос и издать невнятный протестующий звук. — Ладно, начинаю? Она вернулась к раскрытой книге, лежащей у нее на коленях. Обычное приятное времяпровождение субботним вечером: оба устроились на диване — он, как всегда, чуть откинувшись на спинку, она забралась с ногами, облокотившись на диванную подушку, которую пристроила ему под бок. Сегодня читать вызвалась она, а он просто отдыхал. Это были самые любимые их минуты вдвоем, и с каждым днем, приближающим возвращение в Ильверморни, они становились все ценнее. — "Жили на свете король с королевой. Детей у них не было, и это их так огорчало, так огорчало, что и сказать нельзя". Первые строки знакомой наизусть волшебной сказки вернули в детство, и Криденс снова как наяву услышал голос маленькой Модести, тихо-тихо, почти шепотом рассказывающей ему на ухо обо всех чудесных вещах, которые ее внимательный взгляд ухитрялся разглядеть в беспросветной темноте и серости окружающей их действительности: об искорках, танцующих на снегу морозным вечером; о трехцветной кошке, что целый квартал шла за ней и грациозно вилась вокруг ее ног; о необыкновенной — кружевной! — фиалке на подоконнике бакалейной лавки... А он рассказывал ей сказки — как умел, как запомнил, неловко и немного косноязычно, ненадолго уходя в другой мир от своей боли и отчаяния и уводя ее за собой… Книга, которую читала сегодня вслух Модести, принадлежала сестрам Голдштейн и была точь-в-точь такой, какую Криденс однажды видел в детстве. Он поверить не мог, что снова может взять ее в руки, бережно перелистать старые страницы и долго-долго, сколько захочет, смотреть на рисунки. Особенно на тот, самый любимый, со спящей принцессой. Это была его тайна: изображение с первого взгляда отпечаталось в его памяти — потому что принцесса на нем была удивительно похожа на Модести… Видимо, он сильно отвлекся, потому что Модести вдруг дернула его за рукав: — Эй, ты что, заснул? "Спящий принц" — интересно, такую сказку еще никто не сочинил? Он в отместку пощекотал ее, она взвизгнула, чуть не свалившись с дивана, и со смехом продолжила: — Ну так все-таки, по-твоему, как ему это удалось? Он вопросительно свел брови. — Разбудить принцессу! Как? "В это самое мгновение час, назначенный доброй феей, пробил. Принцесса проснулась, открыла глаза и взглянула на своего избавителя", — процитировала она. — Не думаю, чтобы она проснулась сама по себе. Может, принц тоже был волшебником и применил какое-нибудь заклинание? Он смущенно улыбнулся и пожал плечами. — Не знаю. — Но мы можем узнать! Она вдруг быстрым движением извернулась так, что теперь голова ее лежала у него на коленях — подушка оказалась там еще быстрее, — и, глядя на него снизу вверх, предложила: — Давай попробуем? От неожиданности он чуть не потерял дар речи. — Попробуем... что? — Попробуем узнать, как принц разбудил спящую красавицу, — терпеливо растолковала она. — Я буду принцессой, ты — принцем. — Она улеглась поудобнее, закрыла глаза и скомандовала: — Используй какое-нибудь заклинание, чтобы разбудить меня. — Эээ... Энервейт? — неуверенно предположил он. "Принцесса", не открывая глаз, задумчиво покусала губу и отрицательно повела головой. — Фините Инкантатем? Она промычала что-то неразборчивое, но с явным оттенком недовольства, и он уже решил попросить ее закончить сегодняшний спектакль, но не успел рта раскрыть, как вдруг почувствовал, что Модести замерла и... не дышит? Ее лицо показалось ему бледным и застывшим, как у мраморной статуи, проводящей свой век в сонном оцепенении. Он не мог расслышать, бьется ли ее сердце — потому что его собственное грохотало так, что, казалось, вот-вот взорвутся барабанные перепонки. Он поспешно наклонился и коснулся губами ее лба — и моментально отпрянул, задыхающийся, но в то же время успокоившийся: лоб был теплым. А его спящая красавица скептически поджала губы и разочарованно протянула: — Не-а… Он засмеялся и снова наклонился над ней, вознамерившись защекотать или шутливо пободаться, как иногда они дурачились в детстве. Но в тот же самый миг Модести тоже приподняла голову. Их губы случайно соприкоснулись... Теплые и живые, часто щекотавшие его ухо или щеку под аккомпанемент доверяемых только ему тайн, ласково и невесомо целовавшие его изувеченные руки, "чтобы поскорее прошло", — вкус этих губ он узнал впервые… Прошло, наверное, столетие, как в сказке, когда они наконец неохотно оторвались друг от друга. Оказывается, чтобы творить магию, не обязательно нужны заклинания или волшебная палочка: он видел перед собой ожившую мечту, пробужденную им сказочную принцессу, в изумленных глазах которой сияли звезды... *** ... Она осторожно пробиралась сквозь чащу дремучего леса, на ощупь, на слабый проблеск одиноких солнечных лучей... на голос, звавший из далекого далека: "Аврора!.." Она торопилась, потому что твердо знала: никто, кроме нее, не в силах расколдовать спящего принца. Но почему он зовет ее чужим именем? "Августа!" — прилетело снова, будто в ответ на ее мысли, и в сердце дрогнул, затеплился огонек надежды, но было все еще слишком холодно… "Модести!" — Голос был таким знакомым. Он, как внезапный "Люмос!", словно пробил насквозь зловещую чащу. Она поняла: надо спешить… "Надо спешить!" Эта мысль подбросила ее, и Модести вскочила с кровати, инстинктивным движением нашаривая у изголовья волшебную палочку. …Он даже не пытался двинуться с места, парализованный страхом, обреченно склонив голову. "Грех! Грешник! Ты сам Дьявол!" Тихий голос мачехи набатом отдавался в висках, огнем клеймил его лицо и руки, губы, которым он посмел позволить... Он дрожал, как в лихорадке, беззащитный, беспомощный, пытаясь лишь прикрыть руками сердце: там, в потаенной глубине, улыбалась его принцесса с глазами, сияющими, как звезды... Мэри Лу требовательно протянула руку, но ей нужен был не ремень: она хотела вырвать с корнем, задушить, растоптать его любовь. "Не надо, Ма!" — прохрипел он. Голос не слушался, а по сердцу пробежала очередная трещина — и оно невыносимо медленно и запредельно больно стало осыпаться мельчайшими осколками... Угасающим взглядом он успел лишь увидеть, как маленькая фигурка в длинном белом одеянии взметнулась из его груди и, раскинув руки, закрыла его собой… — Криденс! Криденс! Ты слышишь меня? Проснись, пожалуйста! Все хорошо! Это всего лишь сон! — умоляла Модести, на рвущий душу стон прибежавшая в его комнату босиком, подобрав подол длинной белой ночной рубашки. Она гладила его по волосам, вытирала испарину со лба. — Ее больше нет, слышишь, Криденс! Есть только мы — ты и я! Но он не слышал, слишком глубоко погрузившись в свой вечный кошмар и с каждой секундой уходя все дальше от нее... И тогда она упала на колени рядом с его кроватью, накрыв ладонью его сердце, и крепко-крепко прижалась губами к его губам... *** Боль в сердце понемногу отступала. Хотя дышать было по-прежнему тяжело. Открыв глаза, он незамедлительно обнаружил причину этой тяжести, мирно дремлющую у него на груди и крепко обнимающую его обеими руками. Он попытался вздохнуть, осторожно, но она чутко услышала: — Криденс? Все хорошо? Он утвердительно прикрыл глаза и погладил светлые волосы под сияющей короной из солнечных лучей. — Не уходи, пожалуйста. — Она всхлипнула. — Не оставляй меня, слышишь! Я... я не хочу, не могу жить без тебя. Я... я люблю тебя. Его малышка Мод всегда была смелой и решительной. Его взрослая Мод осталась такой же. — И ты... не покидай меня, пожалуйста. Моя волшебница. Моя принцесса. Моя… — Аврора? — сквозь слезы засмеялась она. — Августа Мэй? — Моя взрослая и прекрасная Модести.