Сигаретный дым

Ваня не понимал, где проебался. Он помнил каждую встречу со своим лысым и носатым чудовищем, но не помнил, когда начал их ждать не только, чтобы устроить очередную пакость , а просто попиздеть за философию. Честно, он любил этот предмет, а Мирон Яныч иногда рассказывал действительно интересные вещи. Пары, проходившие под эгидой ЗОЖа, и тотального атеизма, призывов относиться ко всему критически и «начать уже думать своей головой», были одними из самых интересных. Несмотря на все свои загоны, философ умел интересно рассказывать и на лекциях отдыхали все. Могли без оглядки высказывать свое мнение и задавать каверзные вопросы. Кажется, у Мирона был ответ на каждый, а вслед за ним – история из жизни и пример из литературы, зачастую, средневековой. Похуизм на таких парах отчего-то не удавался, а искренность лезла отовсюду, раздражая своей настойчивостью. Препод умел заставить людей быть искренними, когда это ему было необходимо, он задавал наводящие вопросы и спрашивал мнения студента. Тут уже заученной цитаткой из учебника было не отделаться. И самое интересное – на лекциях с Мироном можно было спорить. Часто они с Ваней до хрипоты отстаивали каждый свою точку зрения. За время каждого спора, группа успевала его отпеть, похоронить и оплакать, но тот раз за разом выходил из аудитории целым и невредимым, но со странным осадком – удовлетворение, смешанное с возбуждением от адреналина, гуляющего по крови с бешенной скоростью и чего-то еще, что Ваня никак описать не мог. Что-то терпкое, мягко перекатывающееся на языке и холодное, как льдинка, тающая от его собственного тепла. Еще что-то, щекочущее солнечное сплетение, тоже прохладное и безумно приятное. Оставшиеся пары он досиживал, прислушиваясь больше к своим ощущениям, чем к речам преподавателей, анализируя и сверяя, на чем и проебывался, пропуская адресованные ему вопросы. Преподы спрашивали, почему он такой рассеянный, он отвечал, что плохо себя чувствует. Возможно, он и правда заболел, и, блять, кажется, эта хуйня не лечится, дорогой Мирон Янович. Его втянуло во все это. Постоянные и оттого более бесящие подъебки, придирки, тупые шутки, рассчитанные на одного конкретного актера. Все это основательно портило жизнь, выбивая из привычного вежливо -похуистического отношения к учебе и преподам, к последним особенно. Схватки с Мироном Янычем в какой-то момент перестали раздражать, вызывая странное предвкушение намечающегося шоу. Теперь оно было на двоих. Плата за него была не такой уж и непомерной. Ощущение адреналина, тягуче разбавляющего кровь, которая приливала к щекам и шее, было не сравнить ни с чем. Поэтому уже который месяц Ваня почти жил в деканате, а редкие встречи с «любимым» преподом старался сделать более захватывающими, чтобы ярких ощущений хватило на срок, который ему еще придется отмотать. Поэтому он каждый раз пытался найти все более ебанутые способы достать препода, чтобы получить еще «дозу» или вылететь уже нахуй из этого сраного универа. Отчего – то он знал, что его все таки не выпрут, и Мирону их перепалки нужны, возможно, больше, чем ему. Но он и правда заебался. Не понимать что вообще происходит в этом мире и конкретно с ним, искать причины такого своего поведения и поступков препода, пытаться разобраться в собственных смешанных чувствах, в которых раздражение, почти ненависть и какая-то дикая нежность смешивались в безумный коктейль, от которого кружилась голова и пересыхало во рту, а где-то под сердцем сладко тянуло. Ваню достало крыть все это трехэтажным матом про себя и маской похуизма на людях. Надоело врать себе и он как-то внезапно скинул все это на Мирона, который и сам что-то сильно разоткровенничался, а потом неожиданно все понял, не оттолкнул, не посмеялся, уловил все то, что скрывал Ваня между строками своей мини-истерики. В интонации, голосе, истерично срывающемся, как иногда бывало у самого Яновича, во взгляде, не смазанном дымкой напускного безразличия, взгляде, который, наверное, сам по себе мог рассказать о многом. Разговор помог, а вот то, что было после него, еще больше запутало. Как сказал сам Мирон, он сделал это просто «потому что захотелось» и на тот момент это казалось таким правильным и логичным, что невозможно было отказать себе в этом маленьком, глупом желании, за которое ему могло неплохо так прилететь. Как от препода, так и от универа. Но ему было.. похуй. Откровенно насрать на все, что не было «здесь и сейчас», ведь только так можно было сохранить остатки рассудка и здравого смысла, хотя, какой здесь вообще здравый смысл? Чтобы разобраться со всей этой хуйней, надо было сначала разобраться с собой, но каждая встреча путала мысли и не давала внятно высказываться, каждое сраное столкновение в коридоре или деканате заставляло руки трястись, а сердце выпрыгивать из грудной клетки, он уже не мог это контролировать. Сейчас Ваня безбожно опаздывал в любимый деканат (опять, ага) и буквально сбил философа в коридоре. Мирона он кое-как успел подхватить и оставить в вертикальном положении, а листки с планом занятий разлетелись во все стороны, усыпав пол хуевым подобием снега. Ваня сдавленно ойкнул и вслед за преподом бросился подбирать листы, бормоча себе под нос извинения. - Ну и куда ты так спешил? – поинтересовался философ, борясь с очередным листком, который, кажется, приклеился к полу и его коротко остриженным ногтям никак не удавалось подцепить упрямую бумагу. - В деканат. – угрюмо ответил Ваня, протягивая Федорову злополучный листок. - Зачем? – искренне удивился Мирон Яныч. – Я забрал все докладные. Он поднял на Ваню взгляд и с интересом стал его рассматривать. Сам же Евстигнеев взгляд отвел. - Документы надо отдать … о переводе. -Куда? Почему? – вопросы вылетели против воли Мирона, пытающегося всеми силами сохранить на лице невозмутимое выражение. Судя по реакции Вани, вышло херово. Он нахмурился и некоторое время размышлял, а стоит ли вообще говорить об этом. Сделав какие-то свои выводы, тот вздохнул: - Перевожусь я… в другой ВУЗ. Здесь… сложно. – он снова посмотрел на Мирона, оценивая реакцию. - Как.. зачем?- Мирон не мог найти слов, чтобы выразить тот пиздец, что творился у него внутри. В нем будто что-то оборвалось и Мирону захотелось выть от ощущения пустоты, которую, кажется, ничем не заполнить. Ваня сгорбился, уставившись в пол, он думал об этом уже очень долго и решил, что это самое правильное для него решение, как бы ни звучало, но от зависимостей нужно избавляться сразу, да, больно, но позже это пройдет. Но уже поднимаясь с заявлением к деканату, он понимал – не отпустит. Оставит где-то в груди черную зияющую дыру, засасывающую все положительные эмоции, как дементор в детской книжке. Это был правильный поступок, возможно, единственный такой в жизни Вани и от этого становилось немного легче, совсем немного. С появлением Мирона Яныча все пошло по пизде от начала и до конца. Бессмысленное, но не напряжное обучение в Вузе и на специальности, которые выбрали родители, отношения с деканатом, личная жизнь и тонкая душевная организация Вани просто превратились в нечто абсолютно невыносимое. Лучшим выходом было уйти. Лучшим ли? Наконец, Мирон пришел в себя и решил сделать хоть что-нибудь, чтобы исправить положение. Уход Вани из универа явно не вписывался в его уже давно мысленно построенное «долго и счастливо» и сейчас предстояло объяснить это ему и извиниться еще раз, да, больше извинений – не меньше извинений. Мирон не знал как загладить свою вину. Импульсивное поведение, постоянное давление на Ваню и бессмысленные придирки, неуместные шутки и откровенное гнобление. Поздравляю, Мирон Яныч, вы успешно испортили жизнь человеку, которого… которого что? - Пойдем, поговорим, - хмуро сказал Мирон, не обращая внимания на протестующий жест Вани, и взяв его за запястье, на буксире потащил в сторону кафедры. Благо та была недалеко, а коридор пустынен.