Minority (Ученик палача-4)

Авиньон был похож на разворошенный улей. Уже в начале длинного моста, переправляясь через Рону, Джованни заметил, что количество людей и повозок, спешащих в город, заметно прибавилось. Всё чаще мелькали рясы — коричневые, черные, серые, короткие и длинные, будто монашеская братия со всех земель собралась в одном месте за каким-то важным делом. «Уж, не на Вселенский ли Собор? Говорят, нынешний понтифик стар и слаб здоровьем. Может, помер?» — но Джованни отогнал эту крамольную мысль прочь и попридержал коня. Мимо него в роскошных носилках слуги пронесли епископа, расчищая путь в толпе громкими окриками. У дворца охрана была усилена: появилось много незнакомых стражников в разноцветных одеждах. Флорентиец показал свою сумку для писем с вышитым вензелем понтифика и футляры с манускриптами: всего их было шесть. Четыре ему вручили от имени епископа Нарбонны, и два он получил в Агде. Все письма надлежало немедленно принести в канцелярию. По дороге встретился знакомый писарь из Брешии, что работал с ним за соседним столом, схватил флорентийца за рукав, останавливая: — О, Джованни, ты вернулся! Как раз вовремя. У нас тут такое… — брешианец закатил глаза к небу, его говор был схож с флорентийским, но мягче в шипящих звуках. — Открыли западные покои и зал приёмов. К нам прибыл сам Папа Иоанн. Второй день работаем, не смыкая глаз. — Ух ты! — подивился Джованни, никогда не видевший понтифика вблизи. — А служба в церкви будет в его присутствии? — Уже одну отстояли. Но Папа приехал не за этим, — монах приблизил губы к его уху и взволнованно зашептал: — Говорят, он призвал к себе всех францисканцев и их министра — Михаила из Чезены. Суд будет. — Над кем? — Джованни предпочел изобразить на лице полное непонимание. — Спиритуалы приехали. Самые известные. Спор будут вести. — Как интересно! Мне бы туда! Одним глазком… — загорелся азартом флорентиец, так, что лицо раскраснелось. — Куда уж нам! — вздохнул брешианец. — Мы же — канцелярские. А у понтифика свои переписчики есть. — А как там брат Доминик? В здравии? — Джованни решил отвести разговор от опасных тем. Однако, как выяснилось позднее — этот вопрос был не менее неоднозначным. — Господь с ним. Не недужит, только нервный из-за прибытия папского двора. На нас срывается. Тебя ему не хватает, — со скабрезной улыбкой продолжил монах. — Он с тобой таким ласковым становится. — Хватит болтать о том, чего нет и быть не может! — возмутился Джованни, но покраснел теперь до корней волос. Понял, что все знают и молчат. И не скрыть тех влюблённых взглядов, что порой кидает в сторону своего протеже брат Доминик. — Не обижайся! — притворно протянул брешианец, теснее прижимаясь к нему и не отпуская рукав. — Ты же для нас всех — как лучик света. Будто заместо ангела с фрески сошел. Вот и вниманием не обделяем, — он подмигнул и сделал шаг за спину Джованни, делая вид, что отходит, спеша по своим делам. Однако не преминул скользнуть незаметно рукой по талии флорентийца, скрытой тонким плащом. «И кто еще знает или догадывается?» — вопрос застрял в горле Джованни, замершего посередине двора соляным столбом. Флорентиец нахмурил брови, теперь еще предстояло пережить целую зиму в обществе этих людей, что теперь полунамёками заявляли о своём смущении и тайном вожделении. Но скабрезности и перемалывание бескостными языками пустых слухов было частью жизни братии, вынужденной находить ежедневные радости в размеренной жизни по церковным часам. Брата Доминика он обнаружил за письменным столом в рабочей комнате рядом со скрипторием. Чопорно поклонился, протягивая футляры с письмами, вынутые из сумки. Бывший инквизитор оторвался от созерцания строк документа, лежащего перед ним, и расплылся в счастливой улыбке: — Джованни, как я рад тебя видеть! — он поймал хмурый взгляд флорентийца, основательно подготовившегося к их встрече. — Ричард, я больше не в твоей власти и не во власти церковной. Мне теперь единственная дорога — на родину, во Флоренцию, — сквозь сжатые зубы неласково проговорил Джованни. — Ты хочешь уехать? — брат Доминик, привстал со своего места, подавшись вперед. Опёрся вытянутыми руками о крышку стола, будто ощущая на спине огромный груз. На его гладко выбритом лице отразились печаль и почти детская обида. — Нет, — Джованни сложил руки на груди, сосредотачивая твердость в голосе. — Я пока останусь, но хочу, чтобы ты знал: я свободный человек. Если решу, что мне в Авиньоне жить опостылело, то я с лёгкостью могу его покинуть. — Но Джованни, ты же сейчас находишься в самом сердце всего Божьего мира! Разве можно вот так отказаться? — брат Доминик двинулся, выходя из-за стола и почти вплотную приблизился к флорентийцу. — Всё возможно, брат Доминик. Но продавать своё тело и душу за разрешение покинуть Авиньон я больше не буду! — он внимательно наблюдал за тем, как внезапный страх на лице брата сменился любопытством и недоверием. — Неужели тебе больше незачем стремиться в Агд? Как там Михаэлис поживает? — брат Доминик впервые припомнил ему о том крючке, на который поймал Джованни весной. — Женился, прижил детей. — Неужели? — Можешь сам проверить. Ему больше красивые помощники не нужны! Я больше… не нужен, — Джованни убедительно постарался отразить в голосе величайшую скорбь. — Ну, Джованни, не горячись! Не принимай скорых решений! Я тебя всегда рад видеть. Если ты останешься… — До весны, может быть, — осторожно откликнулся Джованни, отстраняясь от потянувшихся к нему рук брата Доминика. Монах поспешно спрятал ладони за спиной и окинул флорентийца внимательным взглядом, о чём-то глубоко раздумывая: — Что же сможет тебя удержать? Какой ещё интерес? Постой! — брат Доминик громко щелкнул пальцами в воздухе. — Я придумал. Ты же продолжаешь переписывать сочинения для отца Бернарда? Значит, знаком со всеми формулярами. А не устроить ли мне так, чтобы ты занял себя делами одной комиссии, что приказал собрать Его Святейшество по делу об уставе ордена святого Франциска? Брат Доминик намеренно завлекал разными речами и посулами, прекрасно зная о том, о чём предпочёл умолчать: от выполнения прямых указаний понтифика, единожды согласившись, отказаться до окончания срока было невозможным. Слишком многое было связано с тайными переговорами, намёками и рассуждениями, и эти намерения должны были быть сокрыты до того момента, как сам понтифик решит обнародовать их. — Как это возможно? Я же светский! — удивился Джованни, но проявил интерес, который сразу же был использован братом Домиником в личных целях: удержать Джованни подле себя. Ничто не должно было измениться, рассуждал он внутри себя. Будучи человеком осторожным и практичным, он навел справки о некоем Мональдески из Флоренции и, подлавливая на неосторожном слове в течение всех летних месяцев, раскрыл всю цепочку обстоятельств, которая привела его из Агда сначала в Париж, потом в Пуатье, затем опять в Париж, куда Джованни прибыл из Марселя. В этом городе он будто возник из небытия среди близкого круга Жака де Моле, магистра осужденного ордена тамплиеров. Влияние Мигеля Нуньеса, одного из круга блестяще образованных людей, что знал брат Доминик, сыграло решающую роль, и из грубого ошмётка простой глины, которой был Мональдески во время инквизиционного расследования в Агде, получился совсем иной человек — способный поддержать беседу, с хорошими манерами, ученый в других языках. Это стоило признать. Но каким образом этот простолюдин превратился в рыцаря Храма? Тут брату Доминику сыграла на руку хорошая память местного министра ордена иоаннитов и бывшего министра ордена тамплиеров в Провансе — Джакомо Монтеккуо, который теперь часто проживал в Авиньоне. Тот рассказал при личной встрече о плане Гийома де Ногаре посвятить в рыцари некоего мальчишку, который даже не достиг положенного возраста [1], но оказался слишком привлекательной фигурой, чтобы следить за магистром де Моле. «Мальчик из Марселя оказался слишком красив, — Монтеккуо красноречиво посмотрел на брата Доминика, — надеюсь, вы понимаете, о каком малакии [2] я веду речь?» Брат Доминик прекрасно знал определение слова «малакия» — изнеженный юноша, лежащий внизу в содомском грехе. Что уж скрывать: в портовом городе таких заведений было немало, но местные власти смотрели на них сквозь пальцы, получая свой негласный налог. Да и упоминание Флоренции уже само по себе несло иной смысл своими распущенными нравами. Знание о прошлом Джованни Мональдески возбуждало своей соблазнительной тайной. Однако брат Доминик решил сокрыть его в своём сердце — при любых сторонних наветах можно было сказать: мол, смотрите, флорентиец под влиянием веры встал на путь исправления. А то, что он являет собой сгусток соблазна — так это всё влияние прошлого. — Тебя всегда можно представить послушником, — медово пропел брат Доминик. — Доверься мне, я буду рядом, — он приблизился настолько, что Джованни обдало его разгоряченным дыханием, а по спине поползли струйки пота. Соблазн узнать много нового и принять участие в значимых событиях был велик. Джованни же постоянно терзал себя мыслью о своём брате Стефане, перед которым чувствовал вину за путь, что тот выбрал: — Хорошо, Ричард, я останусь в Авиньоне, но наши отношения уже не будут настолько близки, как раньше. Я больше не хочу вверять в пользование собственное тело кому-либо. — Только смотреть и иногда касаться, как мы договаривались вначале, — с полуулыбкой ответил ему брат Доминик, решив, что стойкости у флорентийца надолго не хватит. «Влюблённый дурак!» — вынес свой вердикт Джованни, замечая, как подрагивают губы брата Доминика, будто в мечтах своих тот уже терзал страстными поцелуями рот флорентийца: — Будь осторожен, Ричард. Братия, окружающая нас, не слепа! Однако, видно, у брата Доминика были свои представления о прозорливости братии, сокрытые от понимания Джованни, который тотчас почувствовал жадные руки, шарящие по его телу, сокрытому одеждой, и услышал горячий шепот, прокатившийся мощной волной по его обнаженной шее: «Я так скучал по тебе!». Брат Доминик волевым усилием заставил себя выпустить причину своего соблазна из рук и вернулся за свой рабочий стол, преобразившись в строгого и отрешенного от суеты жизни церковника: — Теперь о том деле, что я хочу тебе поручить. Как ты заметил, Авиньон наводнён бедными братьями ордена францисканцев. Не все они считают своим долгом подчиняться министру Михаилу из Чезены в том, что нужны преобразования. Ордену грозит раскол. Это не отступление от правила святого Франциска об абсолютной бедности, а лишь его преобразование. Понтифик даёт устав ордену, в его же силах устав тот изменить. В конце мая те францисканцы, что прибыли в город после Пятидесятницы, уже попытались убедить Папу Иоанна, что их возмутительное поведение и непослушание суть отстаивание незыблемости устава ордена. Тогда по приказу понтифика был взят под стражу некий Бернард Делисье — главный зачинщик смуты на юге Французского королевства. Теперь же наш Папа будет судить других лидеров спиритуалов, как они себя называют, из италийских земель и из Тосканы. И… — брат Доминик немного поразмыслил и подытожил: — Всех остальных! — Я буду присутствовать на этой встрече? — задал вопрос Джованни, внутренне надеясь на положительный ответ. Ему очень хотелось воочию увидеть тех, о ком рассказывал Понций Роша. — Да, чтобы скрепить своей подписью официальные документы. Ты будешь там не единственным нотарием, но это исполнение твоего желания об интересном деле, что может удержать тебя в Авиньоне.

***

Две долгие седмицы истекли с тех пор, как Джованни вернулся в Авиньон, пока не был, наконец, определен день аудиенции, и он вместе с двумя писарями из канцелярии не вошел под своды огромного зала приёмов епископского дворца и не задержал восхищенного взгляда на его высоких расписных сводах. Перекрестием балок, по которым вились нарисованные золотые листья, потолок был исчерчен будто шахматная доска. Ромбические вставки располагались между выпуклых балок наподобие сложных звёзд. Сам зал представлял собой прямоугольник с глухими стенами, но лишь с одной стороны высокие окна от пола и почти до потолка вели в сад. Их полупрозрачные витражи изображали сцену из Священного Писания: слева Вифлеемская звезда протягивала свой шлейф средь облаков, под ней — ясли, в которых родился младенец-Христос, над ними головы осла и быка. В середине были изображены пастухи, а справа — волхвы или цари, которые пришли вслед за светом звезды, чтобы поклониться чуду.

***

[1] в рыцари посвящали в 21 год. [2] Άρσενοκοίται — активные или вообще, кто практикует противоестественные отношения, μαλακια — пассивные или вообще изнеженные люди.