Minority (Ученик палача-4)

От автора: последующие главы исторические и описывают события осени-зимы 1317 года.

***

Казалось, что настоящий Джованни с его желаниями и заботами существовал для брата Доминика подобно пыли, скопившейся в темных углах комнат, куда не добиралась рука нерадивого полотёра. Внутренним же своим зрением устремлённые на флорентийца глаза видели некоего иного Джованни — соблазняющего, вожделеющего, послушного в исполнении пожеланий. Именно таковым любил его Ричард, как и свою лошадь Стрелу, которой часто носил в стойло сладости и фрукты, с нежностью оглаживал бока, прижимался губами к гриве, шептал на ухо ласковые слова. В отличие от Стрелы, Джованни был «вечерней» лошадью, которая появлялась в поле зрения главы папской канцелярии, лишь когда за окнами сгущалась тьма и загорался фитиль лампады. Брат Доминик усаживал его на низкую кушетку подле себя, увлекал разговором о произошедших за день событиях, запускал ладонь под рубаху, поглаживая спину и разминая пальцами мышцы, сведенные долгим сидением за рукописями. Его прикосновения были настойчивыми, уверенными и приятными для тела. Джованни уже давно выкинул из головы попытки понять, что именно фантазирует себе при этом Ричард, просто позволяя себя ласкать. Ощущения были приятными, убаюкивающими и умиротворяющими настолько, что флорентиец несколько раз засыпал под мерный бубнёж брата Доминика, расписывающего всю сладость, что тот чувствует, когда прикасается к обнаженным плечам своего объекта мечтаний или целует в тех местах, где тонкую кожу пронзает дрожь. Когда же Джованни вскакивал посередине ночи от того, что тело затекло от неудобного лежания, то в это время брат Доминик уже давно рассматривал цветные сны у себя в постели. Тогда флорентиец осторожно поднимался, растирая нечувствительные икры и целомудренно шел в свою комнату, не забывая запереть дверь на засов. — Да что же я за шлюха! — укорял себя в эти минуты Джованни, избавляясь от нетронутой ничьей рукой шнуровки на шоссах и гульфике. Брат Доминик продолжал приручать к себе и своим пристрастиям, совершенно не обращая внимания на вялое «нет», по просяному зернышку возвращая себе то, что было разрешено в качестве выкупа за поездку в Агд. Ричард не лез пальцами туда, куда не следовало, не пытался заставить сделать то, что могло привести к сопротивлению, но с каждым разом Джованни чувствовал, что желает большего: член наливался кровью и уже нестерпимо давил на плотную ткань исподнего и гульфика, намекая, что получаемое удовольствие может быть во сто крат восхитительнее — только позволь. Однако и Джованни казалось, что он для самого себя существует в двух ипостасях: одна достаточно терпеливо и расчетливо трудилась не только над документами, но и над книгами из того списка, что дал учитель в Монпелье. Часть этих книг удалось обнаружить в Авиньоне: тут флорентиец впервые ощутил все преимущества статуса нотария папской канцелярии — книги из библиотек монастырей давали в долг охотно. В первые дни Джованни до крови стер себе пальцы: прельстившись тем, что в руках неожиданно оказались целых три манускрипта, он попытался их спешно переписать. С тех пор тратил немалые деньги на работу переписчиков и сделал заказ на книги в Монпелье. Вторая же ипостась усердно создавала внешний образ послушного ставленника брата Доминика, которому нет никакого дела до кипевших кругом страстей: слухов, сплетен и обсуждений судьбы францисканцев и решений понтифика. Джованни вежливо отметал любые попытки заговорить с ним о том, как понимается бедность Христа, имели ли Иисус и апостолы вещи в собственном владении, должны ли миряне раздавать все нажитое имущество и следовать этим же путём за бедными братьями. Такая линия поведения вызывала к нему большее доверие среди тех братьев, кто приехал вместе с Папой в Авиньон и готовил выписки из сочинений спиритуалов, предназначенные для осуждения их за еретические мысли. То, что слова взяты именно из книги, представленной еще Папе Клименту [1], следовало удостоверить. Джованни с недоумением вертел в руках рукопись, сшитую из нескольких сочинений, не понимая ничего из тех мыслей, что в ней были изложены. На титуле было выведено: «Древо жизни распятого Христа» [2], а в указанном фрагменте говорилось о том римском воине, вонзившем копье в бок умершего Иисуса. Из раны полилась вода и кровь, что послужило для автора доказательством, что Христос был еще жив, а значит — он сам не умер на кресте, а Его убил римлянин. В следующем фрагменте вся история католической Церкви была разделена на семь периодов и три эры, и говорилось, что существовал некий мистический Антихрист — враг францисканской бедности, взявший имя Бонифаций. Он был зверем из моря [3], зверем из земли был Бенедикт [4]. Джованни скрепил своей подписью всё, что следовало подтвердить. Углубляться в чтение самого трактата у него не было ни малейшего желания. Он еще раз повертел книгу в руках, просматривая конец, к которому был прикреплен еще один манускрипт неизвестного автора без начала и конца. Внимание флорентийца привлекли строки рассуждения о том, как относиться к насилию и что следует считать насилием, когда принимается решение лишить жизни Божье создание — человека. Сочинитель, видимо, человек ученый, обстоятельно защищал мысль о том, что необходимо руководствоваться высшим благом, заключавшимся в том, чтобы не дать паршивой овце заразить всё стадо, и виноградник во славу Господа должен возделываться тщательно, приумножая плоды в борьбе с сорняками. Те же, кто по упорству своему, иудеи, мавры, язычники и еретики, кто не желает обратиться своей душой к Господу, навечно лишены его милости, поэтому те, кто уничтожает эти «плевелы», совершают благое дело, за которое им воздастся в Царствии Небесном. Назидательная цель трактата была ясна — искоренение всех вольнодумных мыслей, что мешают общему единству. Такая борьба объявлялась постоянной и нескончаемой, поскольку за одними врагами дела Господа следовали другие. Если кончались одни, то стоило поискать в ближнем окружении других. «Какое невежество! — в сердцах подумал Джованни. — Так можно сказать, что всех, кто надевает башмак на левую ногу, а не на правую, необходимо уничтожить!»

***

Богато украшенное резьбой и пурпуром кресло, предназначенное для Великого понтифика, стояло посередине длинной стены зала приёмов. По его правую и левую руку в ряд располагались сиденья менее изысканные — для кардиналов и епископов. Остальным следовало стоять позади или у противоположной стены. Места для писарей были обустроены у больших окон так, что отсюда было очень удобно наблюдать за обеими дверьми зала. Одни из них, проходя сквозь комнаты, открывались между окном и последним сиденьем для кардиналов и были по правую руку к понтифику. Вторые же были по левую — по центру короткой стены, так, что вошедшие в зал сразу видели перед собой его дальнюю часть с окнами. Писари и нотарии пришли раньше и разложили свои принадлежности на предназначенном для них месте, присев на табуреты. Охраняющая зал стража замерла у дверей. Двери рядом с окном раскрылись, и в зал вошел Папа Иоанн в сопровождении многочисленной свиты. Присутствующие в зале с благоговением склонили головы, стараясь не дышать, и кожей ощущая святость, что исходила сейчас от одного человека, стоящего на пороге Неба, над всеми… королями и нищими, будто яркое солнце. Под плотным плащом, закрывающим грудь понтифика, златотканым, с расшитыми крестами, виднелась простая рубаха до пят. Туфли были также расшиты желтой нитью. На голове Папы, надетая на бархатную шапочку, крепилась яйцеобразная тиара, украшенная белым мехом и узорами. Возраст Папы подходил к семидесяти, хотя походка его была уверенной, а немощами тела он страдал лишь для видимости и до своего избрания на Святой престол [5]. Говорили, что Жак д’Юэз, так звали его в миру, был сыном сапожника из Каора [6], но оказался столь умным, что изучал медицину в Монпелье и право в Париже, Тулузе, Каоре, и за эти годы обзавёлся столь многими и нужными связями, что обрёл себе хорошего покровителя в лице Карла Неаполитанского, а после его смерти оказался в Авиньоне и получил из рук Папы Климента назначение епископом Порто-Санта-Руфина, что означало вторую по значимости кардинальскую должность [7]. Взгляд светлых глаз понтифика цепко прошелся по склонённым головам, поднялся к потолку в поисках небесного свода, и Папа, не замедлив шага, направился к отведенному ему месту, над которым был развернут папский зонтик [8]. Зал наполнился гулким шумом, открылись вторые двери, впуская толпу монахов, которая рассредоточилась вдоль стены напротив Папы и кардиналов. Один из монахов, из ордена доминиканцев, выступал как распорядитель, начиная этот суд и как бы рассуждая о причинах, которые собрали в этот день стольких братьев во главе с понтификом в зале. Он начал с того, что уже много времени Папа получает послания с призывами привести орден святого Франциска к повиновению, но все его благие побуждения встречают сопротивление тех, кто, призывая к соблюдению устава, трактует его извращенно и вносит смуту. — И чтобы положить этому делу конец, в этот зал приглашены те братья, что вызывают большее беспокойство: Умбертин Казальский, Филипп из Ко, Жоффрей из Курнона и Анжело Кларено. Брат Умбертино, можешь войти! Через приоткрытые двери в зал вошел францисканец в коричневой рясе, короткой, что еле прикрывала колени, опоясанный простой веревкой, и смиренно склонил седую голову перед понтификом. Он первым ощутил на себе все нападки со стороны братии, возбуждённой и обступившей его со всех сторон. Монахи заслонили Умбертина от Джованни, и тот смог только мельком рассмотреть его лицо с высокими скулами и короткую белую бороду. Его кожа была смуглой от солнца и будто закостеневшей и выточенной ветрами непогод. Обвинения в ереси лились из уст монахов грязным весенним потоком, повторяющиеся, перебивающие одно другим, пока распорядитель-доминиканец громко не приказал всем замолчать. В установившейся тишине Умбертин четко, обратив взгляд на понтифика, сказал, что отвергает все обвинения, сделанные братией, как злые и лживые. Этим он вновь вызвал бурю эмоций в зале, и доминиканец опять властно призвал к спокойствию. На этот раз отомкнул уста сам Папа Иоанн: — Скажи мне, разделяешь ли ты верование братьев из Нарбонны и Безье? Собирался ли когда-либо защищать учение Петра Иоанна Оливи? — Святой отец! — Голос у Умбертина был звонким, но грудным и низким. «Он мог бы прекрасно петь», — подумал Джованни, втайне симпатизируя своему соотечественнику из Генуи. — Всё, что я делал, вступив на этот путь, было в послушании воле вашего предшественника, и ничего не делалось по моему собственному желанию. И так, если вам будет также угодно, я буду говорить от имени братьев из Нарбонны или от учения Петра. Я подчинюсь всему, что вы пожелаете! — Нет, мы не желаем, чтобы ты вовлекал себя в это дело, и не пожелаем когда-либо! — многозначительно ответил Папа. «Вот же хитрый монах! Понял, где запахло жареным», — ухмыльнулся про себя Джованни. — «А брат Понций так им восхищался!» — Ты можешь остаться на пару дней среди братии, — продолжил понтифик, — пока я не решу, как с тобой поступить! — Если я останусь… — Умбертин запнулся, беспокойно озираясь по сторонам, — хоть на день, то никто уже не сможет позаботиться о моём будущем… в этой жизни. — Хорошо, — после некоторых раздумий ответил Папа Иоанн, — у тебя два пути: ты возвращаешься к своим братьям и принимаешь устав и послушание или переходишь в другой орден! [9] Следующие за ним Филипп из Ко и Жоффрей из Курнона на схожие обвинения заявили, что не имеют понятия, о чем речь, лишь Филипп добавил, что всегда выступал за реформу францисканского ордена. Последним был приглашен Анжело Кларено. На этот раз Джованни лучше разглядел этого грузного и высокого мужчину, казавшегося одного возраста с понтификом. Братия, стоящая у стен, уже выдохлась в своих обвинениях, поэтому понтифик свободно заговорил с последним из спиритуалов: — Ты же францисканец! Почему ты хочешь покинуть орден? — Святой отец, — пробасил Анжело и всплеснул руками, — лучше спросите их, почему они мне отказывают! Папа смолк, раздумывая над игрой смыслов, затем вновь заговорил: — Ты хоть раз принимал исповедь? — Святой отец, — удивленно повел плечами спиритуал, — я же не священник! Я вообще вступил в орден и стал монахом, потому что не желал слушать исповеди! [10] Тогда зачитали письма от Папы Бонифация и патриарха Константинопольского о группе спиритуалов под предводительством Анжело Кларено. — Брат Анжело, ты отлучен от Церкви! — вынес вердикт понтифик и несколько раз кивнул в подтверждение своих слов. Он как-то весь распрямился, будто скинул груз лет, и на его устах заиграла улыбка, показавшаяся Джованни озорной.

***

[1] при Папе Клименте V в 1305 г. была сделана попытка примирить спиритуалов с уставом ордена францисканцев. [2] Arbor vitae crucifixae Jesu Christi — сочинение Умбертина Казальского. [3] «И увидел я, что одна из голов его как бы смертельно была ранена…». Апок.13:3. Папа Бонифаций VIII [4] Апок.13:11. Папа Бенедикт XI [5] имеются свидетельства, что во время избрания нового Папы в 1316 г. будущего Иоанна выбрали только потому, что он казался очень больным и немощным. Все думали, поживёт годик-два и опять переизберём, когда партии кардиналов договорятся. Но избранный Папа оказался очень живучим. [6] город Каор или Кагор Cahors — родина знаменитого «кагора». [7] кардиналы — это советники Папы, среди них была также градация: первым кардиналом всегда был епископ Остии, вторым — Порто-Санта-Руфина. [8] очень интересная деталь, являющаяся атрибутом папской власти — большой зонт. Его изображения можно встретить повсеместно на фресках и картинах. Зонт несли перед Папой на торжественных выходах или устанавливали над ним. [9] Умбертин выбрал бенедиктинцев с предписанием отправиться в монастырь в Германии, но остался в Авиньоне под покровительством кардинала Наполеоне Орсини. Булла от 1 октября 1317 г. разрешила спиритуалам переходить в другие ордена. [10] францисканцы обладали правом принимать исповедь и совершать простые таинства, пока это не было запрещено буллой. Это очень мешало церковным властям, накладывающим интердикт на город. Народ запросто тогда шел к францисканцам и плевал на каноников.