Minority (Ученик палача-4)

От автора: по заявкам от читателей. Михаэлис, Готье, черный араб и прочие желающие покурили в стороне.

***

Погода внезапно испортилась, и теплая сухая золотая осень сменилась сильными холодными дождями. Влага с небес лилась нескончаемым потоком, временами превращаясь во взвесь мелкого тумана, который ближе к середине дня развеивался сильными порывами ветра, приносившего очередное темное облако, и капли начинали грохотать по черепице крыш. Вода мутными потоками заливала улицы, вздыбливала реку, наполняла подвалы до краёв, устремлялась в дома. Жители Авиньона запирали двери, наваливали возле них мешки с песком и старались не отходить от теплого очага. Джованни нервничал, тосковал и не мог себя заставить прочесть и строчки. Гонцы с письмами пережидали непогоду где-то в других городах, мать с Пьетро также застряли где-то посередине дороги. На море, по слухам, шторм разметал все корабли, и навигация в порту Марселя замерла, дороги размыло, превратив поля в целые озера. Урожай успели собрать, но в амбарах зерно начало отсыревать. В архиепископском дворце было холодно. Брат Доминик уже второй день не удосуживался растопить камин и обогреть их комнаты. Джованни, проведя бессонную ночь и испытывая холод даже под двумя одеялами, войдя в тёмную промозглую переднюю комнату после теплого скриптория, решительно развернулся и отправился на кухню за дровами и кресалом. Брат Доминик сидел в кресле, закутанный в два шерстяных плаща, и читал книгу при тусклом свете лампады. При виде бесцеремонно вошедшего Джованни, отвлёкся и с удивлением на него посмотрел. Флорентиец в молчании прошествовал к камину и долго возился, раскладывая поленья и поджигая сухие клочки ветоши, чтобы пламя правильно занялось и дало больше жара. Затем Джованни придвинул тяжелый табурет и сел напротив брата Доминика, пристально и с интересом рассматривая его черты лица, будто первый раз видел. Тот начал дрожать, то ли от холода, то ли от смущения, то и дело потягивая полы плаща, чтобы плотнее закутаться в него. Потом захлопнул книгу и настороженным взглядом впился в лицо Джованни. Так они просидели, изучая друг друга, достаточно долго, пока комната не наполнилась теплом. Джованни, приняв для себя решение, внезапно встал со своего места, прошел в свою комнату и вернулся с маленьким кувшином, наполненным маслом. Он обильно залил им засов на комнате брата Доминика: — Больше не будет скрипеть, — проронил он и повернулся к монаху, — а я страдать от холода. — Опять склоняешь меня к греху? — еле прошептал пересохшими губами брат Доминик. Джованни закрыл дверь на засов, железная полоса беззвучно зашла в пазы. Он медленно приблизился к сидящему монаху: — Как мало ты еще знаешь о грехе, Ричард! Встань! — брат Доминик послушно подчинился и позволил прислонить себя к стене рядом с камином. Оба плаща остались лежать на полу, но брату Доминику уже стало жарко от прикосновений рук флорентийца, которые настойчиво прошлись по его бокам и притиснули к чужому, но столь желанному телу. Джованни провёл языком по его губам, щекоча и вызывая маленькие молнии, бьющие по нервам, жалящие живот и пах. Язык флорентийца проник в его рот, даря сладость, сплетясь с его языком. Джованни внезапно прервал поцелуй и слегка отстранился: — Не стой столбом, Ричард, я пока не делаю ничего дурного, что толкуется в Писании. Целуй и ласкай меня, как делал это прежде, — рука флорентийца медленно поползла по животу брата Доминика вниз и обхватила скрываемый под грубой тканью рясы и нижней камизы наливавшийся твердью член. Уверенные поглаживания снизу до самого верха, раскрывающие чувствительную кожу головки, наполнили сплетение их тел огнем, жарче того тепла, что давали дрова в камине. Руки Ричарда впились в спину Джованни, исследуя упругость мышц, а губы заскользили по кромке ушной раковины краткими поцелуями, увлажняя кожу и затуманивая голову образами, что в тысячный раз рождались в воспаленном желанием сознании. — Не забывай, что у меня тоже есть член, — напомнил Джованни, свободной рукой ослабляя завязки и продолжая силой тела прижимать монаха к стене. Он мягко переложил ладонь брата Доминика со своей ягодицы на свою обнажившуюся твердую плоть и принялся руководить движениями его пальцев, показывая и чуть слышным шепотом наставляя. На рясе монаха образовалось мокрое пятно. Джованни резко потянул ткань вверх, а сам опустился вниз, захватывая губами налитую кровью головку члена Ричарда. Жесткий рыжий волос в паху защекотал ноздри, когда флорентиец сильно вобрал член в себя и так же резко выпустил, подхватывая пальцами разбухающую мошонку. Брат Доминик откинул голову назад, легко стукнувшись о камни затылком, закатил к потолку глаза и принялся царапать ногтями стену, издавая горлом еле слышные вздохи. Джованни не обделял ласками и себя, свободной рукой быстро водил и по собственному, желающему удовлетворения члену. Доведя Ричарда до высшей степени возбуждения, когда он уже начал толкаться бедрами ему в рот, Джованни вновь встал во весь рост и призвал своего любовника к поцелуям. На что тот откликнулся со всей страстью и выплеснулся в руку флорентийца, продолжавшую свой бег, выжимающую изливающееся семя без остатка. За ним получил и своё удовлетворение Джованни, то замирая, то начиная ласкать себя вновь. Расслабленная улыбка полного удовлетворения окрасила их лица. Они оба стояли так еще долго, прижимаясь друг к другу и переводя дыхание. — Вот так, Ричард, и без «не входи в мужчину, как в женщину», и без самостоятельного рукоблудия, — весело произнёс Джованни, подводя итог тому, что сейчас произошло. — А на все греховные действия нужно дольше себя готовить. Ты знаешь — как, представляешь в грёзах, но забываешь о том, что это больно, хоть и сладко. — Почему ты сегодня согласился быть со мной ласковым? — недоверчиво спросил покрытый жарким и солёным потом брат Доминик. — Просто захотелось. Я не монах, чтобы себя сдерживать, — пожал плечами Джованни, выпустил Ричарда и поискал глазами по комнате какую-нибудь тряпицу, чтобы вытереть скользкие от семени руки. Затем подошел к тазу для умывания, стоящему в углу и обмылся холодной водой, остужая себя и приводя мысли в порядок. Вернулся к брату Доминику, смочив чистую ткань и протянул ему. — А еще мне нравились наши встречи за шахматами. Соскучился по твоим тёплым поцелуям. Ты закрылся от меня, пришлось самому прийти к тебе. Ты так и продолжишь закрываться от меня? — Нет! — со всей страстью ответил Ричард. — Я и не предполагал, что ртом… можно делать такие вещи. Грех содомии же в том, что малакия подставляет своё нечистое отверстие… для удовлетворения чужой похоти. — Ага, — усмехнулся Джованни, — а сам при этом удовольствия никакого не получает, кроме боли? Или только от рукоблудия? — Всё верно, — недоумённо рассудил брат Доминик. — Тогда не малакию нужно судить, а тех, — Джованни запнулся, колючий комок от детских воспоминаний сжал его горло, но он постарался с ним справиться, тяжело сглотнул. — А тех, кто заставляет голодного юного мальчика вставать на колени, прятать лицо, сгорающее от стыда и мокрое от слёз, в ладони и подставлять свой зад под возбуждённый похотливым желанием член. — Зря мы затеяли этот разговор! — брат Доминик отлепился от стены, намереваясь вернуться в оставленное кресло. — Я не сужу тебя! — Джованни перехватил его на полдороге. — Знаю, что ты меня любишь. Только не знаешь, как выразить эту любовь. А она совсем другая, не такая, как в грёзах. — Они сплелись в объятиях. Один утешал, а второй прощался с иллюзиями. Джованни оставил брата Доминика глубокой ночью, успокоив тем, что не держит на него обиды и будет только рад получать от него поцелуи, постарается удовлетворять так почаще и раскроет иные секреты, о которых лучше промолчать, ибо они уже находятся за зыбкой гранью праведности и греха.

***

Дожди закончились спустя два дня, и тёплое солнце подсушило дороги, оставив на них густую грязную жижу как воспоминание о непогоде. Через стражников дворца Джованни передали записку от Пьетро, что они с матерью благополучно доехали и остановились в придорожной гостинице на пути от Марселя в Авиньон. Джованни поспешил взять коня и отправился в путь, чтобы обнять свою семью. Фиданзола подробно выспрашивала о теперешней жизни Джованни, рассказывала о Флоренции и своём спасённом лекарским искусством сына внуке. Они никак не могли произнести имя Стефана, пока Джованни сам не сказал: — Его имени пока нет в списках тех, кто хочет встретиться с понтификом. Может, он с братьями просто перебрался в другой монастырь? Но мать уверяла, что несмотря ни на что, всегда держала со Стефаном связь, и он не мог просто так исчезнуть. — Хорошо, — согласился Джованни, — тогда дождёмся приезда Папы. Я вновь буду с писарями в зале приёмов, и тогда уже точно буду знать. Если братья-францисканцы войдут толпой, то я не смогу его заметить и узнать, но в моих руках будет точный список имён. Однако, — он сделал паузу, не решаясь сказать матери страшные слова, — не нужно надеяться на то, что Стефан просто вернётся к нам. Будет лишь два пути: повиновение булле понтифика и возвращение в орден францисканцев или суд инквизиции. В обоих случаях не стоит ожидать, что всё останется как прежде. Возвращение в орден означает заточение в каком-нибудь дальнем монастыре, тут я ничем помочь не смогу, если только уговорить кого-то сделать солидное пожертвование в Санта Кроче, чтобы они просили о возвращении брата к себе. А если инквизиция… Джованни смолк, соображая, как бы он поступил в этом случае. А если Стефан еще и заупрямится? — Я подумаю, чем можно будет помочь. Но это полная смена имени и желание самого Стефана вернуться к мирской жизни. Если сможете его уговорить… Если слёзы матери что-либо будут для него значить… Фиданзола плакала, Пьетро обнимал ее и разделял горе, смотря на Джованни с надеждой. Однако посреди шумных улиц Авиньона Стефан так им и не встретился. Понтифик приехал накануне назначенного дня во вторую седмицу ноября, и Джованни опять погрузился в круговерть приготовлений к папскому суду.

***

В зале приёмов всё было переиначено: писарей посадили у окон, ближе к боковой двери, из которой должен был прибыть понтифик, обзор им загородили стражники с оружием, кресел подле папского места было куда меньше, поскольку не все кардиналы приехали. Зал наполнился монахами в коричневых длинных рясах. Это были те, кто называли себя конвентуалами и повиновались решениям Папы. Они как бы разделились на две группы, сдерживаемые стражей, оставив в центре достаточно большое пространство, куда тесной толпой поместились пришедшие на суд спиритуалы. Их лидеры встали впереди, чтобы держать речь перед Верховным понтификом. После того как Папа Иоанн занял своё место, один из кардиналов призвал зал к тишине и разрешил спиритуалам высказаться. — Святой отец, — начал один из них, видно, облеченный большим даром красноречия, — все эти люди, смиренно стоящие перед вами… — он заговорил о бедности, кратко упомянул многочисленные прошения от братии и имя Бернарда Делисье, назвав его святым и честным человеком, который стремился защитить братьев из Безье и Нарбонны, а теперь, невиновный, томится в застенках. Речь его не была долгой, видно, в предшествующих спорах братия порядком подрастеряла свой пыл. Папа Иоанн ответил, что желает узнать мнение министра францисканцев из Нарбонны о том, что сейчас было сказано. — Святой отец, — начал один из монахов, выступивший из рядов конвентуалов, — все эти люди, смиренно стоящие перед вами, на самом деле поражены заразой, злом и совершили бесчисленное количество преступных деяний. Им даже нельзя представать перед вашим судом, поскольку здесь присутствует множество людей великой святости. И мы не должны выслушивать их, а сразу обратиться к инквизиции, занимающейся расследованием подобных дел. Монахи в зале подняли шум, выкрикивая свои обвинения. Спиритуалы тоже возмутились и заволновались. Стражники сплотили свои ряды, закрывая их своими телами от остальной братии. — Мы приняли решение расследовать это дело, — вынес свой вердикт Папа Иоанн, — поскольку такое множество преступлений требует пристального изучения. Один из спиритуалов, по имени Франциск Санкти, внезапно выкрикнул в лицо Папе яростные слова: — Святой отец, вы не должны слушать слова этого преступника! — он указал рукой на министра из Нарбонны. — Его дело учить и проповедовать, а он лжет и ставит под сомнение чистоту нашего ордена! Папа Иоанн приказал братьям-францисканцам схватить этого смутьяна и бросить в тюрьму.