Minority (Ученик палача-4)

Еще семь ступеней вниз, потом двадцать шагов по внутреннему двору, до толстой дверцы в воротах, обитой железом. «Как же тяжело даются сегодня эти шаги! Но медлить больше нельзя…» Сегодня ночью ему приснился Понций Роша. Бедный брат гулял по лугу и собирал дивные цветы, подол его короткой рясы будто парил над землёй, но вечно голые, покрытые темными волосами бледные икры были скрыты за толстой стеной свежих стеблей высокой травы. Джованни подошел к нему, приветствуя и удивляясь тому, с каким умилением на лице Понций разглядывает каждый цветок. Он спросил францисканца: зачем тот это делает? И получил ответ: — Милый Джованни, все мы душой, словно цветы в райском саду. Все вместе — даруем радость, когда Господь заглядывается на этот прекрасный луг. Каждый по отдельности — в сто крат красивее. И о добродетелях каждого хочется поведать. Однако времени на всё столь мало, что я хочу выбрать то лучшее, из чего сложить изысканный букет. — Но Понций, если ты отделишь малое от великого, то станет ли оно столь прекрасным, как весь луг? — пытался уяснить Джованни, к чему сейчас клонит монах. — Сорванные цветы увянут и уже не будут радовать ничей взор! — Глупый! Что проку от горделивого цветка под твоими ногами? Ты прошел, полюбовался и выбросил его краски из своей памяти, увлёкшись следующим. А история моя об этом маленьком и скромном букете будет запечатлена в сердцах, останется в людской памяти и никогда не будет забыта! Верно тебе говорю! Джованни проснулся в жарком поту на рассвете, и перед его глазами еще стоял леденящий кровь своей жутью образ. Брат Понций стоял у столба скованный, с поднятыми руками, вместе с ним было еще трое людей в рясах. И жгучее пламя лизало их тела, однако ничего им не делалось, будто оно лишь согревало и ласкало, оставляя монахов совершенно нетронутыми. «Святые люди! Святые люди!» — тихим шелестом пронесся шепот множества губ других невидимых зрителей и затем отозвался в ушах Джованни раскатистым громом. Флорентиец вытер ладонью мокрый лоб и посмотрел в сторону узкого окна, через которое пробивались рассветные густо-синие краски, освещая его комнату, вырывая из сумрака ночи очертания табурета, кувшина с водой, давно погасшего светильника и белеющих костяшек пальцев руки с тонким ободком кольца, липких и влажных. Еле справляясь с волнением, вызванным сном, Джованни дождался полного рассвета и удара церковного колокола, отмечающего часы. Он слышал, как в соседней комнате завозился брат Доминик, надевая свою рясу и скапулярий, как он плеснул несколько раз себе на лицо, чтобы пробудиться, а затем вышел в тёмную проходную комнату, постоял немного перед дверью Джованни, затем, вздохнув, вышел для посещения службы. Церковь, куда он направился, примыкала к дворцу архиепископа, но в неё можно было попасть только с площади. Джованни быстро оделся и тоже тихо покинул свою комнату, намереваясь ускользнуть от встречи с братом Домиником, пока тот будет молиться вместе со всеми за закрытыми дверьми храма. На улице перед высокими воротами дворца уже собирались жаждущие передать прошение, которых стража вяло призывала к порядку. Джованни, в длинном плаще с надвинутым на глаза капюшоном, выскользнул наружу через дверцу, на ходу показал стражникам свой шейный медальон — метку, по которой перед ним открывались двери, бросил быстрый взгляд на портал церкви, убедившись, что ворота закрыты, и поспешил на противоположный конец площади, где его уже ждал Пьетро. — Я сейчас схожу в тюрьму, встречусь со Стефаном, — тихо проговорил Джованни, делая вид, что всего лишь покупает свежую булку. — Да поможет тебе Господь! — дрогнувшим голосом ответил брат, и Джованни показалось, что в глазах Пьетро блеснули слёзы. Он отвернулся и пошел дальше по просыпающейся улочке. «Они все чувствуют перед ним вину! Вину! Но почему? — свербела в голове предательская мысль. — Моё положение шлюхи всех устраивало. А бедненькому Стефану, видите ли — несладко пришлось! То, что наш отец Райнерий прилаживал меня к клиентам каждый божий день — это ни у кого сочувствия не вызывало: всем хотелось есть, и не просто разваренных в воде зёрен, но и мяса. А то, что Стефана продали за шелка праздничной одежды — это уже вызвало недовольство и стыд! Смеялись и сравнивали… Мальчишка обиделся и сбежал из дома, отринув богатства своего отца, как святой Франциск!» Пылая гневными мыслями Джованни дошел до дверей городской тюрьмы. Она была больше, чем в Агде, и не было тут строгой власти Михаэлиса, следившего за порядком. Стража здесь не брезговала брать ни потёртые денье, ни серебряные турнозы, ни золотые ливры. Тут все имело цену как для богатых, так и для бедных. За качество содержания узников платили их же родственники: за свежую охапку соломы, подстеленную на пол, сытную похлёбку, более светлую комнату. Джованни достал из кошеля две турнозы и положил в протянутую ладонь тюремного стражника. Попросил привести Иоанна Тоста в какое-нибудь место, где можно спокойно поговорить наедине. Ждать в полутёмной передней комнате для посетителей тюрьмы пришлось недолго, уже знакомый стражник показался в коридоре и поманил рукой, призывая к себе. Маленькая дверь вела в узкую комнату, шириной всего в четыре шага, с решетчатым окном под низким сводом потолка. Своего брата Джованни не сразу узнал: в тюрьме его побрили налысо, уничтожив монашескую тонзуру, а бледное худое лицо заросло беспорядочно топорщившейся золотистой бородой. Однако Стефан узнал его сразу: — Джованни! — Стефан, стоявший в дальнем углу по окном, поначалу вжался в стену, а потом гневливо собрал пальцы в кулаки и уже с вызовом обрушил на Джованни своё недовольство. — Фиданзола сказала, что это ты всё устроил! Зачем ты отделил меня от моих братьев? Джованни встал напротив него, прислонившись к стене и молча рассматривал, выслушивая, как его брат пышет чуть ли не ненавистью на всех, кто посмел вмешаться в его жизнь и теперь отвращал от истинной веры. — Но меньше всего, — продолжал Стефан, — я желаю видеть тебя! Ты пошел по пути греха, предался пороку и разврату, и ты виноват в том, что цветок моей невинности был сорван и безжалостно втоптан в грязь! И теперь мне приходится прикладывать все усилия, чтобы молитвами и праведной жизнью очиститься от этого греха. И лучше я погибну со своими братьями! И пусть ко мне применят всевозможные пытки… — Пытка — это сильная боль, — спокойно произнёс Джованни, пристально глядя брату в глаза. — Что? — осёкся Стефан и смолк. — Я сказал, что пытка — это просто сильная боль, — продолжил Джованни. — Она не делает тебя крепче. Она уничтожает всё человеческое внутри тебя. Поверь мне, я знаю, о чём говорю. И в этой боли ты не думаешь о спасении своей души. Боль наполняет твоё тело и сознание, и чтобы от неё избавиться или остановить на время, ты готов полюбить своих палачей и за истинную веру признаёшь любые слова: что чёрное это белое или наоборот, что ты поклоняешься голове идола, а не распятому Христу, что ты плюёшь на крест и топчешь его ногами… — Ты богохульствуешь! — воскликнул Стефан. — Лжешь! — Когда раскалёнными щипцами будут терзать твою плоть, а ноздри наполнятся запахом твоего же горелого мяса вместо благоухания райских садов, ты вспомнишь мои слова, но будет поздно. Ты отречёшься от всего, что считал правдой в обычной жизни. — Это всё из-за тебя, Джованни! По твоей вине… — с ненавистью зашептал Стефан, загораживаясь от него скрещенными руками. Однако Джованни было всё равно, что там мыслит в своей голове его брат, пережевывая старые обиды, и продолжил наступать уже на более повышенных тонах: — Ты не нашел в себе смелости возроптать на Бога и на своего отца? Но тебе было проще обвинить во всех своих бедах меня! Меня! Того, кто забыл о собственной чести, чтобы наша семья не голодала и жила в достатке. Ты лишь почувствовал на себе этот горький вкус, а я жил так несколько лет, презираемый всеми. Вот только мне было некого винить! — Уходи, оставь меня! — Стефан, опустился на пол, сжавшись в клубок, и спрятал лицо в ладонях. — Мне очень жаль, Стефан, что ты отказываешься и не можешь усмирить свою гордыню! Я могу спасти лишь одного из спиритуалов, и в конвенте всё еще томится, приговорённый к смерти, человек, которого мне очень хотелось бы спасти — Понций Роша: умный, образованный, добросердечный брат, в святости и стойкости которого у меня сомнений нет. Но обещал я спасти тебя, поскольку ты мне брат по крови. И твой отказ… — в глазах Джованни застыли слёзы. — Показывает, что мои труды напрасны! Если бы не было тебя, я спас бы Понция от пыток. А теперь своим отказом ты унижаешь ту жертву, которую, словно крест, понесёт этот брат. Более достойный продолжить свой жизненный путь, чем ты. Прощай! Джованни с трудом отлепился от стены и, сломленный переживаниями, устремился в сторону выхода. — Постой! — хриплый голос Стефана окликнул его. Флорентиец обернулся, смахнул слезы с ресниц, заставляя свои глаза, наполненные влагой, смотреть более четко. Брат смотрел на него призывно, и страдание искажало черты его лица: — Почему ты сделал такой выбор: моя жалкая жизнь в обмен на свободу святого брата? — скорбно прошептал он. — Потому что я люблю тебя! — Джованни решительно развернулся к нему, упирая руки в бока. Он волевым усилием старался успокоить волнение и гнев, что сейчас пронзали острыми кинжалами его сердце. В нём не было осуждения, лишь горечь за недальновидность брата затопляла, больно перехватывая горло. — Ты часть моей семьи. И мне небезразличны слёзы нашей матери. Твоя гибель убьёт ее и всех нас вместе с ней! Пьетро, Райнерий и я — мы любим тебя как брата, не отвергаем и не осуждаем тебя! И нам будет очень больно, если ты решишь отдалиться и навсегда покинуть нас. Ведь душа твоя не получит покаяния, будет проклята… Разве этому учил тебя святой Франциск? — А как же «и всякий, кто оставит домы, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную. Многие же будут первые последними, и последние первыми»? [1] — Стефан еще цеплялся за собственную веру, вспоминая все истины, что запомнил наизусть, готовясь к проповедям на площадях. — Ты уже оставил дом свой и ушел проповедовать, следуя словам Христа. А сейчас? Тот путь, велением Великого понтифика, теперь для тебя закрыт и полон греха. Хватит ли в тебе умения любви к Нему, чтобы возлюбить ближнего своего? — Джованни сделал пару шагов вперед, встал перед Стефаном меньше чем на расстоянии вытянутой руки, нависая над ним. Тот под пристальным взглядом флорентийца снова сгорбился, поникнув плечами, опустил голову вниз. Джованни всё ещё оставался в его глазах старшим братом, готовым устроить выволочку за детскую шалость или подробно разъяснить, какие поступки дурные, а в каких делах следует проявить твердость или постоять за фамильную честь. Наконец Стефан, хоть и упрямство всегда бурлило у него в крови, смирился, вспомнив слова Джованни о брате Понции, который теперь пострадает вдвойне из-за него: — Я согласен. Что мне делать дальше? — он поднял голову, по-детски шмыгнул носом, обтёр лицо рукавом грязной рясы, оставив на щеке темное пятно. Джованни тяжело вздохнул, поскольку последующий план освобождения Стефана был нелёгок, и брату придётся еще немного пострадать ради его осуществления: — Ты бродяга по имени Стефан Тоста, задержан стражей при попытке украсть булку с лотка разносчика хлеба. Если судья призовёт тебя к себе, то Пьетро тебя опознает. Но, скорее всего, судья просто напишет свой приговор, и тебя накажут плетьми. Отпустят в тот же день. У ворот тюрьмы тебя встретит Пьетро, проводит к цирюльнику, который обреет твою бороду и залечит раны. Там ты переоденешься в новую одежду и отправишься на постоялый двор «Приют праведника». Остановишься в комнате, которая будет оставлена на имя Стефано Мональдески. Будешь там меня ждать. — Я пока не хочу видеть Фиданзолу! — жалобно простонал Стефан. — Она постоянно плачет. Это невыносимо! — Хорошо, — согласился Джованни, ощущая, как тяжелая ноша падает с его плеч. «Теперь всё будет хорошо!» — мысленно успокоил себя флорентиец, наклоняясь над Стефаном и с силой заставляя того выпрямиться. Обнял за шею и не расцеплял своих объятий, пока не почувствовал руки брата, робко обнявшие его за талию. — Я первым приду к тебе, и мы еще раз поговорим. О многом. У меня есть чем с тобой поделиться!

***

[1] Мф. 19:29 От автора: упоминание о цветах является очень интересным и отличительным элементом в творчестве францисканских авторов. Например, в «Послании из Греччо»: «Мы не намеревались, однако, писать Житие, поскольку о жизни его и чудесах, какие Господь совершил через него, уже составлены «легенды»: мы же собрали, как на многоцветном лугу, букет цветов, которые показались нам краше других…». Здесь я использую этот элемент в контексте такого же «букета», в который попадают деяния спиритуалов.