Minority (Ученик палача-4)

Джованни не смог выбраться в город ни в первый, ни во второй день после освобождения Стефана из тюрьмы. Сначала пришлось весь день помогать писарям готовить поздравительное обращение понтифика по случаю Рождества и разбирать письма до мельтешения мошек перед уставшими глазами, а на следующее утро, в день накануне праздника, брат Доминик предложил прогуляться в окрестностях Авиньона. Копыта их коней оставляли четкий след на свежем белом снегу, устлавшем землю, морозный воздух щекотал ноздри и раскрашивал щеки в алый цвет. Джованни был счастлив от осознания того, что тайные труды его были не напрасны, и Стефана, следуя просьбам семьи, удалось вытащить из заключения. Что делать с братом дальше, флорентиец не представлял: он не мог предложить ему тихую обитель в Римской империи, если брат захочет опять вернуться к духовному служению, поскольку неповиновение буллам Папы везде каралось осуждением или отлучением. Единственный путь — возвращение к мирской жизни — будет долог и тернист. Захочет ли Стефан на него встать? Когда же утром он пришел в «Приют праведника», то ему сказали, что Стефано Мональдески покинул их на следующий же день, забрав с собой деньги, оплаченные Джованни на неделю вперёд. Услышав такое, Джованни побледнел, окружающий мир вокруг него померк, а ноги потеряли опору. Когда он очнулся, то увидел перед собой служанку, брызгающую водой ему в лицо: — Господин, господин! Вы больны? Упали прямо посередине зала! Джованни, с помощью девушки, с трудом встал и присел на скамью, всё еще плохо понимая, где находится. Ему протянули чашку с вином, начали предлагать позвать лекаря. — Выведи меня на улицу, добрая женщина, — попросил флорентиец, продолжая хвататься за руки служанки, словно в ней искал опору для непослушного тела. Джованни прислонился спиной к стене дома напротив постоялого двора. Над ним, словно упрёком, нависало хмурое небо с еле проглядывающим сквозь серые облака желтоватым диском солнца, к ногам липла грязь подтаявшего снега, перемешанного с уличными нечистотами. «За что?» — хотелось кинуть упрёк Небесам. «Я не хотел сделать ничего дурного — всего лишь защитить брата!» Все эти ночные бдения над манускриптами, судороги пальцев, держащих стило, боли в согбенной спине, резь в уставших глазах, нежеланные поцелуи и объятия Ричарда, растраченные сбережения, которые так тяжело зарабатывались — ради чего? Чтобы сполна прочувствовать вкус предательства родного брата? Чтобы погибнуть, окажись тот вновь в руках инквизиции? Джованни жаждал ответа, но не находил его в своей душе. Он очнулся, когда тело начало пробирать от холода до самых костей, а зубы принялись выбивать дробь, хотя голова показалась ему такой горячей и болела, словно стиснутая раскалённым в огне обручем. В этом полубреду его нашел Пьетро, обеспокоенный тем, что Джованни, ушедший проведать Стефано, долго не возвращается в архиепископский дворец. Услышав новости, Пьетро поддерживая и обнимая, провёл его по улицам и передал в руки стражников, а те уже оповестили брата Доминика. Три дня Джованни пролежал в лихорадке, не вымолвив ни слова. Брат Доминик же корил себя за ту прогулку верхом, на которой флорентиец мог простудиться. Приглашенный авиньонский лекарь поил больного отварами солодки, горечавки и медуницы, добавляя в них мёд. Братия из скриптория молилась о здравии. Наконец жар спал, и остался лишь частый мучивший кашель, стоило Джованни хоть немного напрячь телесные силы. Уже сколько времени минуло с тех пор, как он в последний раз так сильно заболел и очнулся в повозке с бубенчиками? Частое присутствие брата Доминика у постели смущало: — Если ты не против, Паоло и Петруццо закончат с твоими бумагами, их через два дня уже нужно отвезти в Марсель. Потом комиссия от брата Михаила вновь прибудет к нам, и ты продолжишь. — Давай так, — приступ кашля опять скрутил Джованни, — мне нужен час, чтобы собрать все записи, и я отдам их Паоло. Пусть продолжают. Ближе к вечеру брат Доминик проводил его в скрипторий, усадив на стул, обложенный подушками. Бумаги Джованни всегда содержал в порядке, и не было бы сильной нужды настолько подвергать себя страданиям, но одно дело оставалось незавершенным. Джованни макнул стило в чернила и вывел еще одно имя в конце общего списка, подготовленного для инквизитора — Иоанн Тоста. Затем открыл сплетённые вместе листы со сведениями о схваченных спиритуалах, нашел подходящее пустое место посередине и вписал: «Иоанн Тоста. Происхождение неизвестно. Тоскана? По слухам общался с группой брата Умбертино из Казале». Теперь даже если Стефана-Иоанна будут искать, то он мог вполне умереть еще в конвенте или в тюрьме. А если Стефан окажется таким глупцом и вновь попадётся, то вины Джованни в том, что он скрыл своего брата, не будет. Иоанн Тоста теперь значился в общем списке, а откуда Джованни было знать, что этот монах — его кровный брат? Он опять задумался, наблюдая, как за окном затухает закат. Из-за всех этих волнений, связанных со Стефаном, важно было не упустить ни единой детали, что может связать каким-то образом исчезнувшее имя с вновь появившимся и чудом избежавшим должного участия со стороны братьев-францисканцев и инквизиции. Месяц назад Михаил Монах, низенький, хрупкого телосложения францисканец, уже приезжал в Авиньон вместе с епископом Марселя Раймундом. В главной церкви францисканского конвента они собрали комиссию из тринадцати богословов и внимательно выслушали двадцать пять братьев, которые продолжали упорствовать в своей вере [1]. Остальные же братья, по общему списку, не пожелавшие выступить публично, считались раскаявшимися в своих грехах. Каждый из них получил письмо к настоятелю и назначение в какой-либо монастырь. Более сведущие Паоло и Петруццо рассказали, что письма запечатаны так, что их невозможно вскрыть и прочитать, не сломав печати. В самом тексте письма содержится обвинение в преступлениях того, кому это письмо дано, и приказ, подписанный рукою самого магистра Михаила из Чезены: содержать такого брата в заточении пожизненно на хлебе и воде. Быть может его земляки и чего-нибудь приврали или приукрасили, но «прощенные» спиритуалы не были дураками: письма вскрыли и ударились в бега. Отголоски этих событий доносились до Авиньона. Говорили, что король Сицилии Фредерик, будучи обиженным Папой Иоанном, охотно принимает у себя этих еретиков. Флорентиец взял в руки маленький обрывок листа и написал послание для Пьетро и матери: «Уезжайте. Вам здесь больше нечего искать. Встретимся в конце весны». Эту краткую записку он передал через одного из мальчишек, которые вечно крутились на площади перед дворцом архиепископа. Проследил за ним взглядом, увидел, как Пьетро ее прочитал и начал искать среди проходящих мимо людей. Джованни лишь кивнул брату, повернулся к нему спиной, опять вошел во внутренний двор, зацепился руками за колонну и долго стоял, переводя дыхание в ожидании очередного приступа кашля. На следующий день, полулёжа в постели, Джованни вчитывался в строки очередной буллы верховного понтифика «Sancta Romana atquie universalis Ecclesia…». Предшествующая булла Quorumdam, как и предсказывал брат Доминик, вызвала настолько живой отклик, выразившийся в недовольстве не только братии, но и народа, что Папа Иоанн решил упредить разраставшийся бунт. Он сразу отлучил от церкви всех фратичелли и бегинов, кто называет себя третьим орденом блаженного Франциска [2]. Слабость и кашель заставили Джованни провести в кровати еще десять дней под неусыпным надзором лекаря и брата Доминика. Спасали только грёзы: флорентиец представлял, что рядом с ним постоянно находится Михаэлис — и в ночном сне, и наяву. Иногда томило призрачное болезненное ожидание: вот-вот, через три вздоха или пять, откроется дверь, и палач войдёт в комнату. Конечно он примчался из Агда, как только узнал, что его любимого терзает болезнь, неважно как — был ли то сон, глас с Неба, случайный разговор с гонцом из Авиньона, но душа его архангела должна почувствовать! Однако время шло, недуг отступал, настойки укрепляли, а поцелуи Ричарда излечивали. У лекаря даже нашлись две рукописи из списка Монпелье, которые Джованни успел перечитать, пока лежал в постели. — Я не хотел тревожить тебя раньше времени, но от отца Бернарда из Тулузы для тебя прислали много работы, — брат Доминик выставил перед собой тяжелую сумку, в которой лежали любовно упакованные в куски кожи сложенные и необрезанные листы и три книги в переплётах. — Должны были доставить к Рождеству с письмом, — брат Доминик протянул ему свиток без печатей, — но, видно, гонец подзадержался из-за непогоды. По благостному выражению лица брата Доминика можно было верно определить, что письмо он читал и счёл его деловым и вполне уместным. — И за что к тебе так благоволит отец Бернард? — полувопрошающе тихо проронил брат Доминик, собираясь уходить. — Всё из-за тебя, забыл? — с усмешкой отозвался Джованни. — Он снял наложенное тобой отлучение. А теперь очень доволен, что его труды и взятая на себя ответственность за мои грехи оказались небесполезны. Он знает, что я теперь работаю у тебя, и ты меня не считаешь еретиком. — А почему… — брат Доминик замялся, но не смутился и не покраснел, — он советует тебе чаще стирать скапулярий? Джованни рассмеялся, а потом опять закашлялся: — Святой отец считает, что я в Авиньоне, подобно тебе, тоже одет в рясу монаха-доминиканца. Когда я был в Тулузе, носил такую же, а отец Бернард постоянно заботился о моём внешнем виде. — Ты прав, если бы носил на себе рясу, то я бы считал тебя больше безликим монахом, чем Джованни Мональдески, — заметил брат Доминик и поджал губы. — Братия в Тулузе с тобой бы не согласилась. Я и в рясе смущал их умы, — Джованни заложил руки за голову и соблазняющим взглядом мазнул по брату Доминику, но продолжить ему не дал новый приступ кашля. — Да когда же это закончится! Брат Доминик подошел к нему и ласково погладил по щеке: — Дай Бог тебе скорейшего выздоровления! — он поцеловал Джованни в макушку и поспешил к началу службы. Джованни обратил внимание на сумку, привезённую из Тулузы. Кроме книг отца-инквизитора там был один трактат о целебных травах и тоненькое сочинение брата Беренгара в кожаном переплёте «О свойствах дистиллята». На втором листе содержалась корявая надпись, осуществленная нетвердой рукой брата: «Моему ученику Джованни: никогда не забывай о свойствах капустного листа». «И этот просит чего-то там не забывать!» — улыбнулся Джованни и насторожился. Брат Беренгар предпочитал рассказывать о свойствах дистиллята, а свежий капустный лист присутствовал лишь в одном эпизоде… Джованни внимательно осмотрел переплёт, он совершенно не подходил к этому хлипкому сочиненьицу. Флорентиец встал с кровати, нашел свой нож и осторожно поддел его острым кончиком стык переплёта. Вся его жесткость создавалась письмами. Их было много, сложенных в несколько раз, написанных в разное время, на мавританском, латыни, провансальском, но каждое из них начиналось: «Моя роза!». Дрожа всем телом как в лихорадке, он принялся вытаскивать содержимое переплёта, разрывая толстую кожу руками, стараясь добраться до каждого из писем, а потом еле остановил себя, с сожалением понимая, что уже обнаружил все послания. Он их целовал, прижимал к груди, орошал слезами, вчитывался в каждую строку. За окном стемнело, и письма пришлось собрать, надежно спрятав наполненный ими холщовый мешочек посреди одежды в сундуке. Когда вернулся брат Доминик, Джованни сделал вид, что спит, потом зажег лампаду и половину ночи вновь читал о чувствах к нему Михаэлиса, излитых в изящных буквах. Его возлюбленный не забыл о нем, расстояние и невозможность обнять только обостряли сердечную тоску, заставляя любящее сердце страдать и грезить. Михаэлис спрашивал: следует ли Джованни их договоренностям? Удалось ли уладить дела семейные? Не сильно ли досаждает ему брат Доминик? Флорентиец неслышимым шепотом отвечал на все вопросы, будто подробно исповедовался, представляя внутренним взором отклик Михаэлиса на своё повествование. «Я помню обо всём, amore mio, я исполню всё, что обещал. Люблю только тебя!»

***

[1] 22 ноября 1317 г. [2] Secta et religio Fratricellorum, sive Beguinorum, qui se dicebant de tercio ordine beati Francisci, cassatur, quoniam inter ceteros errors Ecclesiastica sactamenta despisiebant: Et sub poena excommunicationis omnibus insungitur, ut nulli de cetero talem vitam assumans, et ne Episcopi ipsum concedere presimans. Авиньон, 30 декабря 1317 г.