THE SUN THE SUN THE SUN

Рука Крейга всё ещё лежит у него на плече, когда Твик с силой втягивает воздух сквозь зубы и интересуется у своего предателя парня: — Какого хрена, Крейг? — Ему что, сложно было подыграть? — Сколько раз тебе говорить, детка: не ври, если можно обойтись без этого, и если врёшь, то делай это убедительно, — слово «детка» в исполнении Крейга имеет сотню подтекстов, но сейчас оно явно звучало немного снисходительно. Все считали их отношения образцово-показательными. И с одной стороны, конечно, слава богу, они такими не были: быть общественным идеалом — это слишком уж большое давление. А с другой… как же это напрягает, когда твой парень тебе не просто парень, а ещё и заменяет обоих родителей, лучшего друга и никогда не существовавшего старшего брата. — И что я должен был ему сказать? «Стэн, ты меня напрягаешь, уйди, пожалуйста, оставь меня в покое и не разговаривай со мной никогда»? — он так злится, что Крейг в очередной раз решил прочитать ему лекцию, что нечаянно выпускает на волю свои тихие, постыдные мысли. И сразу же понимает по чужой ухмылке, что облажался. Может быть, Твику и нравилось, что теперь люди видят в нём не ходячую катастрофу, а хорошего, отзывчивого обаятельного парня, который выступает в школьном театре и помогает матери в кофейне. Но Крейг знал, что на самом деле Твик гораздо хуже, злее и агрессивнее, чем хочет казаться. Что они, в общем-то, одного теста, одной породы, несмотря на огромное количество внешних различий. И он любил эту тёмную сторону так же сильно, как и светлую. — Именно это ты и должен был сказать, детка. Зато отъебался бы он сразу и гарантированно, — произносит Крейг вкрадчиво, и Твик понимает, что, наверное, он прав, но роль хорошего мальчика надо играть до конца. Так что он вырывается и бросает на прощание: — Увидимся вечером, — что подразумевает: «Я не хочу сидеть с тобой за обедом, ты меня выбесил». Он успевает пожалеть о своём маленьком спектакле уже на следующей перемене, когда находит в своём шкафчике стихи. Они начали появляться где-то месяца два назад. Сначала он подумал, что кто-то так прикалывается, ведь все же знают, что Твик — с Крейгом. Потом они льстили ему. Недолго. Крейг никогда не писал стихов. Он вообще не был человеком эффектных жестов и проявлял свою любовь тем, чтобы сделать всё возможное, для того чтобы Твику было как можно более комфортно физически и психически. И иногда ему казалось, что, несмотря на все драматичные заламывания рук с восклицаниями: «Крейг, ты меня совсем не любишь, что ли» и «Не трогай моего парня, мудила», Крейг на самом деле любил Твика больше. Наверное, так оно и было. Ведь иначе бы он обязательно рассказал. Иначе он не прятал бы этот не дающий ему покоя секрет. Не жалел бы того человека. Потому что Крейг, если его разозлить, может быть ужасающе последователен. Он не стал бы сам бить этого парня, нет. Ведь это может попасть в его личное дело. Это неразумно, а им уже не десять. Но он с удовольствием бы прилюдно унизил этого неизвестного, превратил бы его жизнь в тихий методичный ад из социальной изоляции и шепотков из-за спины. Ну, а если бы он знал, что Твику пишут сейчас… Красным. Яростно-красным хочу облить твоё грешное тело, Выдернуть твои мысли с корнем и заменить собой. И натянуть твои нервы до крайности, до предела, Синим и чёрным отметить, чтоб был только мой-мой-мой. Нет, Крейг бы всё ещё не стал его бить. Он просто заплатил бы парочке алкашей или наркоманов, чтобы те сделали это за него. А если бы они немного перестарались? Ну, так он был бы ни при чём — просто алкашня пытается спихнуть вину на мальчика. Так что Твику стоило самому найти автора этих стихов и разобраться с ним лично. Попросить оставить в покое. Пригрозить заявлением в полицию. Хотя сомнительно, что его воспримут всерьёз. А что, если этот парень перейдёт от слов к действиям? Что, если потом его труп найдут прикопанным где-то в лесу? Что, если?.. Твик так сильно погружён в мысли о возможном будущем, что не замечает, как роняет чёртов листок, идя по коридору. Он честно собирался его выбросить. Сначала разорвать на кучу маленьких частей, а потом выбросить, чтобы никто ничего не увидел, забыть об этих чёрных пугающих словах. Но вездесущая Венди Тестабургер, идущая ему навстречу, поднимает чёртову бумажку и, конечно же, заглядывает, прежде чем он успевает вырвать его из чужих рук. Читая слова, написанные неровным почерком, она сосредоточено хмурит свой ровный фарфоровый лоб то ли в тревоге, то ли в узнавании, и Твик не выдерживает, и из него, словно пружина, которая секунду назад была крепко сжата, резко выскакивает вопрос: — Ты знаешь, кто это написал? Я у себя на парте нашёл, — он и сам иногда не знает, почему он врёт. Не глобально, а так, по мелочи. Венди замолкает на пару секунд, а затем несколько раз мотает головой из стороны в сторону. Слишком подозрительно. И Твик не выдерживает: — Точно не знаешь?! — его голос срывается на крик, и кажется, что люди вокруг смотрят в их сторону, но он знает, что только кажется, ведь на самом деле всем всегда всё равно. Но одно дело знать, а другое — чувствовать. — С чего бы? Я что, почерк всех в классе наизусть помню? — Возмущённо огрызается Венди, — параноик. На самом деле обычно они неплохо ладят — не друзья, но друзья друзей. Твик в курсе, что он часто действует людям на нервы, но она всегда была с ним предельно терпелива. И от Венди старое, уже, казалось бы, забытое всеми обвинение звучит особенно обидно. Потому что он так и не перестал быть дёрганным, боящимся собственной тени мальчишкой. Он просто научился лучше притворяться нормальным. — Из… гх — вини, — проклятые речевые тики так и не исчезли полностью. — Нет, это ты меня прости, я такая нервная что-то в последнее время стала, — она возвращает ему ненавистный листок, — ты же придёшь в понедельник на поминальную службу? Родители Кайла собираются поставить в его честь мемориальный фонтан. Он вспоминает, что слышал об этом вроде как от Бебе. Она ещё добавила то ли в шутку, то ли всерьёз: «Боже, я надеюсь, они сделают этот фонтан в форме его задницы». Стивенс всегда отличало несколько специфическое чувство юмора. Если честно, Твик не любит поминальные службы. Особенно его бесит, что все те, кому было плевать на Кайла, все люди, прекрасно видевшие, к чему идёт их с Картманом противостояние, не делали ровным счётом ни-че-го. И от их блядского лицемерия его чуть ли не наизнанку выворачивает, потому что всё это можно было предотвратить. Но никто ничего не сделал, потому что всем было плевать. Но он обещает, что придёт, потому что именно так поступают правильные, адекватные люди. Иногда ему кажется, что ему можно предложить спрыгнуть с крыши, и он лишь вежливо улыбнётся и спросит, какой высоты будет здание. К обеду непонимание, нахрена он вообще посрался с Крейгом, которого он не увидит ещё две недели, достигает своего пика. Однако он не подходит к нему, держится на расстоянии, цедит отвратительный школьный кофе, но не ест ничего, потому что кусок в горло не лезет. Он пялится на Крейга, тот — в ответ, и всё это было бы забавно, если б не было так нелепо. И весь оставшийся день он сам не свой. Он находит зажигалку Кенни, которая почему-то валяется у него в комнате, и сжигает это дурацкое письмо дотла, так, чтобы ни единого слова не осталось. Если чего-то более не существует физически, значит, можно притвориться, что его не существовало никогда. Крейг сказал бы, что Твик излишне драматичен, что это так не работает, но его нет рядом в этот самый момент. Его нет рядом до самого позднего вечера, до того момента, когда солнце уходит за горизонт, оставляя за собой небо сизого цвета и тонкую полоску света. К тому времени он уже собирается звонить сам, но Крейг успевает первым. — Дверь открой, — знакомый монотонный голос, звучащий в трубке телефона, уже инстинктивно заставляет его успокоиться. Он сбегает по лестнице с топотом, не обращая на возмущённый окрик матери. Распахивает дверь и, когда видит на пороге Крейга, чуть ли не кидается ему на шею. Но они уже не дети, и поэтому он облокачивается на дверной косяк, стараясь выглядеть как можно более непринуждённо. — Ну, привет, — а в горле сухо, а в руках дрожь от тоски по чужому телу. Ему в силу объективных причин не кажутся романтичным сравнения с наркотиками, но иногда создаётся ощущение, что он заменил ту невыносимую зависимость от мета в его кофе на Крейга. И в такие моменты он спрашивает себя: а насколько эта прочная связь между ними из железа и бетона, а не красных нитей, правильна? Насколько нормально, что они встречаются с десяти лет и, соответственно, ведут себя так, будто женаты половину из них? А потом Крейг открывает свой дурацкий красивый рот — и все сомнения исчезают. — Привет, детка. Опять мы с тобой посрались из-за ерунды. И это, по сути, так и есть, потому что Стэнли Марш не имеет никакого значения. Если завтра он исчезнет с лица земли, то… может, Твик и вспомнит о нём, но тосковать сильно не будет. — Не опять — снова. Ты просто попрощаться или?.. «Останься на ночь. Пожалуйста, останься на ночь. Мне это необходимо», — хочет взмолиться Твик, но давит в себе эту жалостливую мольбу на корню. Он всегда остро ощущал свою зависимость от Крейга и делал всё возможное, чтобы её спрятать. — Я останусь. На ночь. Если ты не против? — Они давно не спрашивают родителей. Матери Твика — всё равно, а родители Крейга давно привыкли к тому, что у них сам собой появился третий ребёнок. Правда, поэтому они никогда не занимались сексом у него дома. — Совсем не против, — он улыбается так, как нравится Крейгу: чуть заметно наклонив голову, глядя с насмешкой. И тот не выдерживает, наклоняется и целует Твика. С уверенным, одному ему присущим спокойствием. Которое передаётся Твику. И он забывает о Стэне Марше и Тоне Хардинг, о дурацких стихах, о Венди Тестабургер, о поминальной службе, которая никому не нужна. О странном ощущении, что за ними кто-то пристально наблюдает.