Les Miserables

До тех пор пока силою законов и нравов будет существовать социальное проклятие, которое среди расцвета цивилизации искусственно создает ад и отягчает судьбу, зависящую от бога, роковым предопределением человеческим; до тех пор пока не будут разрешены три основные проблемы нашего века – принижение мужчины вследствие принадлежности его к классу пролетариата, падение женщины вследствие голода, увядание ребенка вследствие мрака невежества; до тех пор пока в некоторых слоях общества будет существовать социальное удушие; иными словами и с точки зрения еще более широкой – до тех пор, пока будут царить на земле нужда и невежество, книги, подобные этой, окажутся, быть может, не бесполезными.

Отвиль-Хауз, 1862 г.

Задерживаться допоздна было плохой идеей, предвещающей прогулку по не самому благоприятному району Сеула. Фонари вдоль дороги горят тускло и через раз то ли из экономики, то ли разбиты. Кто тут разберет. Джинсовая ветровка еле спасает от ночной прохлады. Было бы не плохо её застегнуть, но замок уже недели две как сломан, а донести вещь до ателье не хватает времени. Чушь, он просто не хочет, но сказка о недостатке времени не так сильно колышет совесть. Спрятав ладони в карманы ветровки, Чимин неспешно бредет вдоль полутемных, серых переулков. Со стороны дворов отдаленно доносится шелест потрепанных ветром деревьев и отчаянный лай собак, выставленных ночевать на балкон за непослушание. Он вспоминает, что снова забыл зайти в аптеку только, когда проходил мимо стенда с какими-то витаминами «для всей семьи». Пора бы уже долечить эту противную простуду, чтобы время от времени ни просыпаться от удушающего камня в лгегких. Но пока боль в голове, опухшие глаза и слабость в теле каждое утро его не особо колышет. Подумаешь простуда, пройдет. Запястья жутко чешутся, и Чимин отмечает, что за день разодрал на них кожу; не до крови, но до красных тоненьких полосок, которые противно щипали стоило задень их манжетами. Наверное стоит выбросить этот чай с абрикосами, в этом повинный. Порыв влажного и горячего ветра заставляет свернуть его в сторону, обойти этот двор другой стороной подальше от мерзко пропитавшегося дневной влагой воздуха, застоявшегося между четырех потрепанных пятиэтажек. И если бы Чимин знал, к чему это его приведет, то хорошо бы подумал, так ли ужасна эта минутная тягость. Улочка совсем узкая, зажатая между двух многоэтажек, и темная – ни одно окно первого не выходит на эту сторону. В самом её конце Чимин замечает человека, сидящего на земле и, судя по желтому огоньку у его лица, неизвестный еще и курит. Возможно было бы разумней просто пройти мимо, но Чимину, как и всем людям в их неполные двадцать хочется изменить мир в лучшую сторону, пусть и чем-то незначительным. Склонившись над неизвестным, оказавшимся не пожилым мужчиной как он думал, а совсем еще молодым парнем, возможно его ровесником, Чимин осторожно касается острого плеча и скованно спрашивает: — Я могу вам чем-то помочь? Неизвестный поднимает голову, чтобы получше рассмотреть нарушителя своего туманного никотинового покоя. И Чимин навсегда запомнит эти грустные глаза, обведенные чёрной, уже потекшей, подводкой и немую просьбу о помощи в его взгляде. А синяки под этими глазами затмевают небо. Несложно разделять и разбитую губу, где только начала запекаться кровь. Ссадины на скулах и содранная кожа на влажных щеках придают его измученному виду еще большее отчаяние. Выбеленные, сеченые от краски, тусклые волосы так и лезут в глаза, надеясь уколоть побольнее. — Отъебись, — раздраженно бросает парень и отшвыривает сигарету ему под ноги. Честно сказать, Чимин подобного ожидал, но все равно как-то неприятно. — Хочешь помочь, помоги встать, — уже спокойнее, но все также нагло просит неизвестный. Если бы Чимин сейчас просто развернулся и ушел, ничего странного бы не случилось; ни землетрясений, ни лесных пожаров, мерзкая фраза – не более. Он это прекрасно знает, но все равно протягивает ладонь. Парень усмехается, позабыв о разбитой губе, а затем шипит от боли. Вцепившись в чужую руку, неизвестный медленно поднимается на ноги и слишком болезненно для столь юного возраста, выпрямляет спину. Чимин ненадолго засматривается на его руки, большие в сравнении с его и грубые на ощупь. А на тонких бледных запястьях цветут сине-зеленые галактики, со своими несчастливыми звездами. Заметив чужой взгляд на личном космосе, парень резко вырывает свою руку из чужой и оттягивает длинные рукава черной кофты, словно стыдится их. — Извини, — себе под нос бубнит парень и отворачивается к стене, будто бы заправляет безразмерную кофту в до смешного рваные голубые джинсы со шнурком вместо ремня. Чимин перенимает извинение на свой счет, отзываясь сухим «ничего». — Мин Юнги, — парень протягивает руку для знакомства и топит свои маленькие глаза под белоснежной челкой. — Пак Чимин, — и он принимает рукопожатие. Улыбка, какой его одаривает Юнги, бьет прямо в солнечное сплетение и Пак забывает, как дышать. Мурашки осыпались вдоль позвоночника мелкой дрожью. Юнги - прекрасен, а все прекрасное ужасает и это – правило. Чимин боится Юнги, нет смысла отрицать. — Тебя избили? — несмело спрашивает Чимин, искоса поглядывая на яркие синяки на фарфоровых запястьях, следы от чьих-то грубых рук на тонкой шее. Отметины слишком яркие и оттого мерзкие, но он и не догадывается, что внутри у парня отвратительных гематом гораздо больше. — Было бы неплохо, если бы все закончилось лишь парой ссадин, — блондин хмыкает себе под нос и выдыхает дым от новой сигареты, кажется мятной. Он недовольно морщится и хватается где-то под ребрами, а свободной рукой упираясь в кирпичную стену, пропахшую сыростью. Чимин оказывается рядом молниеносно, опускает ладонь на чужое плечо и вдруг ужасается от неестественной худобы чужих рук. Кости тонкие и хрупкие пробиваются сквозь бледную кожу, готовые вот-вот пронзить её. Сам того не понимая, Пак оглаживает большим пальцем косточку на плече, не веря, что возможно быть настолько тощим. Тот в принципе этого и не замечает, то ли к чужим рукам уже успел привыкнуть, то ли ссадины под ребрами слишком болезненно ноют, привлекая внимание. Перед глазами черно-белая рябь, а в голове противное гудение терзает череп глубокими трещинами, да еще и этот мальчишка прицепился: смотрит не то с любопытством, не то с отвращением. Юнги неслабо потряхивает, и Паку кажется, что еще чуть-чуть и его скелет бисером посыплется меж пальцев. Невесомое тело бьет холодной дрожью, а снежная кожа под чиминовыми ладонями настолько холодная, что вот-вот покроется инеем. Растерявшись, Чимин не знает, что делать с парнем, у которого разве что слезы от боли из глаз не льются. Не знает и прижимает к себе, едва не причинив еще больший вред. Поникнув в чужих руках, Юнги от неожиданности роняет сигарету, но не вырывается, потому что Чимин и правда теплый и к тому же приятно пахнет спелыми персиками. Где-то вдалеке звучит выстрел, оповещающий о старте. Они стоят, вжавшись друг в друга какое-то время, до тех пор, пока большие ладони не упираются Паку в грудь, а хриплый надломленный голос не выдыхает: — Все, хватит, отпусти меня. Убедившись, что того больше не морозит, Чимин отпускает уличного зверька из рук. Почему-то весь образ Юнги по крупицам собирается в портрет обыкновенного брошенного кота. Напускная злоба ко всему живому, но все равно предательская тяга к теплу и ласке, еще более это доказывают. Таких котов сотни бродят по сырым улицам городов, они прячутся от посторонних, шипят и выпускают когти, хоть и самим догадаться не трудно, что они истощены и бессильны, так что вряд ли спасут свою шкуру, если кому-то приспичит оттаскать их за хвост. Особенное сходство Мин Юнги с котом было во взгляде, сквозь который просачивается нечто необъяснимо мрачное, омертвелое. Это была неимоверная тоска по чему-то хорошему, светлому, тоска, что въелась в маленькую хилую душенку. Она почти перекрыла надежду найти чьи-то теплые руки, оказавшиеся домом. — Не смей больше ко мне прикасаться, — почти выплевывает Юнги и при всем своем дерзком тоне как-то неловко пятится назад. Мимо них проносится какая-то иномарка, едва не подскакивая на особо сильных басах, бьющих из динамиков. Из окна высовывается в хлам пьяный мальчишка лет семнадцати и свистит в их сторону, надеясь пересилить разрывающий барабанные перепонки второсортный андеграунд. На что Юнги как-то пугливо подрагивает и провожает взглядом растворившиеся во тьме красные огни фар. Разочарованный своей реакцией, он надеется, что Чимин не заметил этого замешательства. Ведь совсем не хочется запомниться в глазах этого добродушного мальчишки зашуганным псом, что может только лаять. А Чимин, даже не обернувшись назад, никак не может понять, как столько колкая дерзость может сочетаться с робостью в этом уличном коте. — Чего уставился, ребенок? — с тем же недовольством спрашивает Юнги, но Пак слишком увлечен сопоставлением обратного, поэтому проходит повторить вопрос снова. — Ничего, просто ты немного странный, — задумчиво отвечает Чимин, замечая как хмурятся брови напротив. — Знал бы ты насколько, — усмехается блондин и сплевывает на землю осадок сигаретного дыма. — Может еще увидимся, возможно в аду. Отсалютовав Чимину, парень вяло разворачивается на пятках и неторопливо идет в свою сторону, запустив костлявые руки в карманы джинс. Пак наблюдает, как тоненькая фигурка скрывается за поворотом и лишь тогда вздыхает медленно и тяжко, как будто находился под водой долгое время, не имея доступа к кислороду. Немного помедлив, он неспешно плетется к своему дому, уже издалека замечая серую крышу и узлы проводов змеями постилающихся над ней. Захлопнув дверь, он бросает ключи куда-то в сторону зеркала, те собственно падают на пол и Чимин не спешит их поднять. Утром, опаздывая на учебу, он явно будет злиться в попытках их найти, но сейчас его это не волнует. Следом за ключами летят потрепанные красные кеды и джинсовая куртка, легче было бы разложить все по местам сразу, чем нервничать из-за лишней траты времени после, но он уже слишком привык к своей лени и безалаберности, поэтому утром все начнется заново. Если каждый день начинать с ругани и ненависти к себе, ничего хорошего не выйдет. Чимин уяснил это правило еще несколько лет назад, но что-то в нем твердит о том, что менять свою жизнь уже не имеет смысла. Осматривая горы одежды на полу в гостиной, он проходит в ванную, замечая на раковине рассыпанную косметику, собрать которую ему помешало урезанное время и безалаберность. Привыкший к бессмысленному однообразию Чимин не хочет менять, ему плевать на амбиции, карьеру и прочее. Проводя жизнь хомячка, что бесконечно крутится в колесе, он просто привык. Есть привычки, которые намного страшнее ментоловых сигарет в заднем кармане. К примеру, сравнивать себя с другими, ненавидеть свое тело, считать себя недостойным любви, ничего не менять в своей жизни. Куренье, алкоголь, наркотики сгубили не мало жизней, но привычка привыкать в рутинному существованию и бездействию намного больше. Самое впечатляющее событие за день - встреча случайно парня в сыром переулке. Поправочка: встреча пугающего с девичьими плечами и тонкими ногами парня, с необычайной тягой к куренью, ненавистью ко всему сущему и сотнями потухших галактик в грустных-грустных глазах. Вряд ли Чимин вспомнит о его существовании утром. Перед тем как встать под душ, Чимин еще раз принюхивается к своей футболке, явно ощущая запах ментоловых сигарет парня с улицы, и недовольно поморщившись, бросает вещь в корзину для белья. Умывшись ледяной водой, Чимин надеется на то, что смоет сон и провести полночи за учебниками, потому что такими темпами его вероятней всего выпрут из университета. Только и в этот раз все опять рушится с крахом, спать хочется сильнее и Чимин в силу своей бесхарактерности сдается. И только накрывшись одеялом, Чимин вспоминает, что он так и не выбросил абрикосовый чай, не купил сироп от простуды, не дописал конспекты в завтрашней лекции, так и не начал жить. *** Юнги сидит на полу, обхватив колени и уткнувшись в них носом, пропитывая джинсы горячей соленой жидкостью. По комнате гуляет сквозняк, пробирается под кофту, выбившуюся из-под пояса и лижет холодом оголившуюся поясницу. Но Мину плевать абсолютно, если он сейчас добьет свой и без того убитый организм, ему плевать на свое тщедушное тело, плевать если подохнет от пневмонии в этой ободранной однушке. Разглядывая свое отражение в залапанном зеркале, Юнги видит не себя, кого-то другого. Плохое настроение – самое худшее время искать в себе изъяны, но он не в силах отказать подступающей ненависти к себе. Уверенность в том, что однажды в этой ванной он доведет себя до суицида не оставляет его ни на минуту. Приходясь трясущимися от недосыпа руками по своему телу, Юнги не ощущает его таковым. Эти острые плечи, ребра с россыпью синяков на них, худощавые бедра с торчащими набедренными костями – чужие. Все это не он, кто-то другой, не Мин Юнги абсолютно. Кажется, что скоро его покинут последние капли некогда напускной гордости. Новые залпы слез снова стекают по бледным щекам и разбиваются кафельный пол под ногами. Как очередной последователь «культа идеального тела» Юнги не может не плакать, смотря на свое убогое отражение в зеркале. Слишком сложно осознавать, что ты не тот идеал, коим хочешь казаться, ежедневно измываясь над своим телом и психикой. Забравшись под струи горячей воды, Мин вскидывает голову кверху, подставляясь согревающим объятиям. Вся грязь и кровь исчезают в водостоке, когда Юнги сползает по стене. Вот оно, то самое чувство, будто ты брошенный и даже богом забытый, оставленный подыхать в червоточине своего жалкого существования. Чувство, убивающее всю надежду на своем пути, отравляющее все живое. Его хочется выблевать вместе с болью, сковавшей желудок, да только там пусто во вчерашнего вечера. Юнги скулит как побитый пес и больше не сдерживается. Плачет. Сотрясаясь в рыданьях и ненавидит все: себя, эту мерзкую квартиру, свои воспоминания и того мальчишку на улице, что обнял его и дал ощутить давно забытое тепло. Сделал только хуже. Он один в холодной квартире с серыми стенами, глотает слезы, сжавшись в ванне, обхватив свои худые ноги, чтобы хоть что-то ощущать под пальцами. Юнги гладит свои бедра, плечи, живот в кой-то веке жалея крохотное тельце, на котором новые синяки расцветают поверх старых. Когда разбитый и уставший от пустоты, он выбирается на холодную кухню уже далеко за полночь, но до рассвета все равно далеко. Неловко забравшись на подоконник и открыв настежь окно, Юнги пускает в дом ночной холод и уличную кошку, что частенько скрашивает его тоскливые ночи. Вертлявое животное путается под ногами, пока он наливает ей молока, специально для нее припасенного, в глубокую кружку с Винни-пухом. Честно сказать, Юнги понятия не имеет, откуда она у него взялась. Докурив последнюю ментоловую сигарету, Юнги выбрасывает её в открытое окно и мечтает выброситься сам, только вряд ли полет с первого этажа лишит его жизни. Растянутый свитер не греет, но без него было бы хуже, поэтому оттянув его край почти до колен и подхватив ласковую сытую кошку на руки, Юнги босыми ногами шлепает по старому линолеуму в единственную комнату. Аккуратно уложив свою подругу на не заправленную постель и забравшись под одеяло, он выуживает из-под подушки телефон. 0 пропущенных звонков. 0 оповещений. Все как обычно. Юнги набирает всего одно сообщение на номер незаписанный в контактах, но вызубренный наизусть. «обними меня, пожалуйста»