Les Miserables

Железная сетчатая дверь с грохотом ударяется о стену, выпуская наружу узника клетки. Ежедневный обряд, проводимый Сокджином ровно в девять утра, через час после кормления – порция любви – так он его называет. Ему совсем не трудно потратить почти час своего времени, ради счастья бездомных собак и кошек. За время работы в питомнике – почти десять месяцев – Сокджин успел стать любимцем среди животных и остальных работников. Добродушный, скромный и чрезмерно заботливый парень легко обратил на себя внимание и остался в памяти как тот «очаровательный простачок из питомника для зверья». Мечта быть ветеринаром засела в его голове после смерти любимого пса под колесами грузовика. Бёль положили в коробку, не закрыв крышкой, ожидая, что так неугомонный мальчишка заметит щенка под елкой. Он заметил, сорвал огромный зеленый бант с шеи и прижал к себе тихо тявкающего нового друга, чтобы никогда не расставаться. И даже это получалось у него просто прекрасно, до того дня на ферме дяди, где Бёль так не вовремя выскочил на дорогу. Переломанные кости, кровь у раскрытой пасти и открытые карие глаза; спасти его уже невозможно, а воскрешать из мертвых Сокджину увы не под силу. Этим же вечером одиннадцатилетний мальчишка лил слезы над могилой лучшего друга, над которой с тех пор возвышается вишня, что цветет по весне особенно ярко. Сокджин иногда приезжает туда, чтобы оставить белые хризантемы псу, подарившему разбитому мальчишке мечту. Он подолгу сидит на холодной земле, как у могилы близко родственника, рассказывает последние новости и каждый раз обещает спасти тех, кто никому не важен. Где-то на третьем курсе он искал себе подработку на время, а нашел настоящее призвание и пару десятков лохматых друзей. Каждый раз, отдавая их в добрые руки, Сокджин не в силах сдержать счастливых слез от расставания с любимцами. Высокий плачущий парень всегда оказывается в объятиях новоиспеченных хозяев или других работников; слезы, как и любые яркие эмоции, придают ему еще большее очарование. В кармане его форменного фартука всегда горсть пресных крекеров и пакетик мармелада для себя любимого, но он готов делиться им со всеми, кто только попросит. Фартук с вышитым попугайчиком – логотипом питомника – и именем «Ким Сокджин» на кармашке стали не оковами, а любимым костюмом на вторник, четверг и субботу с восьми до восьми. Выглаженные голубые рубашки и теплые кофты с длинными рукавами добавляли ему еще большего очарования в придачу к теплой улыбке и поставленной речи. Статный молодой человек привлекал внимание: поглазеть на него приходило гораздо больше людей, чем к животным. Сокджина это ничуть не смущало, он привык быть прекрасным для всех. Закрыв последнюю клетку с полосатой кошкой, предварительно угостив её рыбной палочкой, Сокджин отходит к стойке, но сесть так и успевает. Входные двери впускают в серое помещение запах утренней суеты и двух взрослых мальчишек – личная головная боль Сокджина, что забегают сюда время от времени с целью погладить и покормить. Они познакомились еще в середине весны, когда двое парней ворвались в питомник выбрать кошку в подарок для «аджумы с первого этажа, что владеет крохотной пекарней и каждое утро угощает двух тощих мальчишек рисовыми пирожками». Стряхивая с тощих плеч ароматные лепестки вишни, они около часа кружили по помещению, успев затискать всех кошек, и одну рыжую в итоге забрали с собой. — Хен, — Сокджин треплет рыжие вихры, что и без этого в вечном беспорядке, как и полагается по статусу, — можно? Проще отказать себе в мармеладе, чем Чимину в радости поиграть со зверьем. Отвечая согласием на все его махинации, он отправляет мальчишку к его любимым кошкам, предварительно стукнув указательным пальцем по носу, и ровно в этот момент ловит на себе презрительный взгляд откуда-то сбоку. Сокджин отчетливо ощущает растворяющийся холод между лопаток и тонкие иглы, впивающиеся вдоль позвонков, лишая свободы движения. Каждый раз все как по сценарию: двое мальчишек, взгляд, что режет сильнее поварских ножей, колючие слова и сковывающий горло страх. Собаки будто чувствуют ненависть, разносящуюся по помещению, скребутся в клетки и жалобно скулят, надеясь спасти. И этот вой молоточками стучит у Сокджина в голове, пока он набирается смелости, чтобы сделать шаг. Он топит глухой ужас в грудной клетке и уже готов обернуться, но чужой резкий выдох отрезает его от этой возможности. Страх пенными волнами накрывает его по самую голову, плотная дымка застилает глаза, а на кончике языка чувствуется горький вкус смерти. Он таких взглядов действительно хочется умереть: тихо и скромно рассыпаться прахом в уголке полутемного чердака и смешать с вековой пылью, оседая на коробках с забытым детством. Но вот он, все еще жив, только липкое ощущение неминуемой гибели оплетает хрупкие позвонки, что отзываются треском, стоит свести продрогшие плечи. Карие глаза с крапинками необработанного золота каждый раз приносят жалящую боль в основании шеи. Кусающий взгляд и искривлённые в отвращении тонкие губы множат столетний лед между кимовских ребер, что вот-вот сломаются под промозглой тяжестью. Повернувшись вполоборота, Сокджин пытается быть дружелюбным и улыбчивым, но парень уже уходит к Чимину, требующему достать печенье из рюкзака, потому что сам он не может – руки заняты ласкучими котами. Доброжелательная улыбка слетает с очаровательного лица также легко, как и листья с деревьев промозглой осенью. Проводив взглядом степенно удаляющуюся спину до дверей, отделяющих кошек от собак, Сокджин опускается на стул и накидывает толстовку на плечи, почему-то стало слишком холодно. Он никогда раньше не испытывал столь ненавистного отношения к своей персоне до знакомства с ним. Прилежный ученик, гордость родителей, хороший друг и добрый хен, в придачу к очаровательной мордашке и широким плечам, что взвывают к негласному доверию. Один взгляд и ты влюблен, тонешь в оленьих глазах и скромной улыбке. Но только не он. Чем Сокджин так ему противен? Что он сделал, заслужив такое к себе обращение с самого знакомства? Он ломает себе голову вечерами, отрываясь от сюжета ежедневной дорамы. Тому, кто никогда не испытывал на своей шкуре ненависть и осуждение сложнее это принять.

***

Девятнадцатый этаж. Под ногами живой Сеул, на котором все больше и больше огней, разносятся по артериям, пока горизонт становится совсем черным. Пар, исходящий от чашки, взбирается к потолку, развеивает запах жженых кофейных зерен по неосвещенной кухне. В шкафу над столом за стеклянными дверцами хранится целая коллекция дорогого, но такого ненужного сейчас, вина. Думать на трезвую голову куда легче, затуманенный любимым красным, словно кровь, напитком мозг не привел бы его в окну, сквозь которое миллионы незнакомцев – совсем другой мир чуждый Чонгуку. Ему по обратную сторону толстого стекла не холодно и не жарко, ему никак, а это уже повод для радости. Он отбрасывает пиджак на кухонный стул, выдвинутый из-под стеклянного стола не его руками, и снова поворачивается к окну. Вплетая сухие ладони в черные волосы, Чонгук делает три глотка и чуть морщится от горечи, но ночь обещает быть бессонной, тонкие ладони, разминающие напряженные плечи – прямое тому доказательство. Стук донышка чашки и стеклянную столешницу оповещает о моменте, когда руки на плечах сменяются губами. Сумбурные мысли путаются, показывая лишь малую часть истинного. Только одно слышится так ярко, отчетливо: «Не оборачивайся, не оборачивайся, не оборачивайся…» Чонгук прикрывает глаза и откидывает голову назад, почти касаясь носом чужой открытой шеи. Романтика нежных ночей в чистом виде, Чонгуку это нравится до безумия. У него на рабочем столе десятки сломанных карандашей, линеек и ворох бумаг с бесчисленными чертежами не законченными, над которыми ему придется коротать время еще парочку бессонных ночей. Но этой ночью работа может и подождать. Он абсолютно не против, что кто-то скрашивает его изящное одиночество у окна с чашкой отвратительно-горького кофе. Жар от ладоней, гуляющих по спине и бокам, чувствуется даже сквозь плотную белую рубашку и он ощущается карамельной сладостью на языке, что явно лучше подгоревших кофейных зерен. Мерное дыхание пробирается между плотно сжатых волокон ткани и цепляется за бледную кожу чуть выше ключиц, чтобы остаться там до утра. Нежность – это страшное оружие. Хосок знает; на нем её испытывали не раз, но сейчас ведет он. Он знает все его слабые места и никогда не использует их против. Стоит огладить плечо кончиками пальцев и поцеловать за ушком, едва касаясь кожи, а Чонгук уже млеет, убаюканный в робких объятьях. Узловатые пальцы ласково касаются оголенной шеи, словно раскаленного металла. Когда хозяин нежных рук начинает успокаивающе гладить живот прижавшись теснее, Чонгук не выдерживает. Развернувшись в робких объятьях, он врезается в тонкие влажные губы, отчетливо чувствует, как Хосок улыбается в поцелуй – этот кот привык добиваться своего. Ему почему-то чертовски нравится целоваться – Чонгук никогда не против. Засасывает нижнюю губы, а потом проникает в рот языком, становится нахальным и жадным, льнет к нему, вжимаясь в разгоряченное тело. Знает, что Хосоку все это только в радость, так почему бы его не порадовать? Чонгук резко хватается руками за талию и тянет на себя, Хосок почти не противится, разве что для вида. Но чужие грубые пальцы до боли впиваются в ребра, заставляя зашипеть от боли, а он её ненавидит – слишком чувствительный. Не успев даже пискнуть, он вмиг оказывается на стеклянной столешнице, где Чонгук по утрам пьет свой противный кофе – молотые зерна и молоко в пропорции 3/1, ни ложки сахара, а сверху темная-темная пена, как глаза Чонгука в эту минуту. Никто из них не думает о хрупком стекле, что может вот-вот рассыпаться по всей кухне, утянув обоих на пол. Тонкие руки змеей обвивают широкие плечи, притягивая ближе: Хосок не намерен растрачивать время впустую, он и так ждал слишком долго. Кожа на чонгуковой шее на вкус как белое вино, которое они пили в субботу, сидя на пушистом ковре в гостиной. Отличается только запах – черный шоколад, стопки свежей бумаги, грозди спелого винограда и привычный горько-кофейный. Вклинившись между разведенных ног, он стискивает тонкие запястья в оковы собственных грубых пальцев и приковывает их к столешнице, лишая свободы. Чонгук в отличие от него спешить не любит, тянет время: отмечает новый аромат кондиционера для белья с морозной мятой, пробует яблоки щек на вкус и долго раскатывает на языке нотки миндального молочка. Хосок на это лишь игриво скалится и вжимается в крепкую грудь, ощущая учащенное сердцебиение сквозь слои одежды. Такая реакция Чонгука на его тело или даже душу, купает его гордость в горячем шоколаде. Резкие вдохи и пульсирующие венки на висках и шее выдают его желания, коим Хосок готов следовать бесконечно, особенно если дело касается чего-то столько желанного. Обнажая ровный ряд зубов, Хосок хрипло смеется ему на ухо, пуская рой мурашек по напряженной спине. Лунный свет мазками ложится на румянец его щек и оседает пеплом на ресницах, от тяжести которых закрываются глаза. Чонгук губами исследует длинную шею и в который раз убеждается, что даже хлопок уступает ей в нежности. Прекрасный, словно герой шекспировских сонет , Хосок позволяет делать с собой все, что угодно. Сдается и откидывает голову назад, разметывая темные пряди с которых того и гляди лаванда на пол посыплется. Чонгук собирает все цветы до единого в хрупчайшие венки и опустит на хмельную голову, возводя Хосока в короли. Сквозь приоткрытые губы прорывается беззвучный стон, что эхом разносится по кухне, срывая с Чонгука последние оковы. Он не церемонясь тут же вгрызается в тонкие ключицы, выглядывающие из-под не до конца застегнутой рубашки. По щеке блуждают чужие черные волосы, когда Хосок срывается на тихий скулеж, потому что больно ужасно, но продолжить хочется сильнее. Освобожденные из плена сильных рук запястья ноют от тяжести, но его это мало волнует, теперь он может притянуть Чонгука к себе еще ближе. Между ними никаких чувств – сплошные эмоции и удушающее желание, пропитанное ласковыми касаниями и вдохами трепетными. Лучше и быть не может, думают оба каждый раз, когда чьи-то сухие губы впиваются в сухую кожу под покровом звездного неба, живописней чем у Ван Гога. Потому что в его ночи не было Хосока, его теплых губ и мягких бедер. Серая хлопковая рубашка – самое бесполезное из всего, что могло бы висеть на худых плечах. И Чонгук тянет пальцы к крохотным глазкам пуговиц, скрывающим от него столь желанное тело. Он едва сдерживается, чтобы не вырвать все пуговицы разом, но в прошлый раз Хосок был этим не доволен. Чонгук целует каждый оголившийся клочок бархатной кожи, спускаясь к кромке джинс с завышенной талией, чтобы высвободить рубашку, которую он оставляет болтаться на предплечьях. У Хосока глаза мертвенно-кофейные горят во тьме квартиры, но не освещают, наоборот последний свет в себя впитывают безвозвратно. Чонгук любит изводить ожиданием, доводить до пика одним прикосновением и наслаждаться-наслаждаться-наслаждаться, растягивая время до бесконечности. Он свято верил, что в прелюдиях гораздо больше интимного, некое единение душ, не тел. Тайное искусство дарить наслаждение не опускаясь до грязного и пошлого. Хосок до последнего был с ним не согласен, но не может отрицать, что в этом действительно есть нечто особенное. Чонгук мог бы до бесконечности целовать податливое тело, но Хосок прерывает его в момент, когда тот спускается к животу. Отстранив его за плечи, Хосок лишь пару секунд тратит на созерцание патоки, льющейся в чужих глазах, а после впивается во влажные искусанные губы, изрешетившие все его тело сегодня и тысячу раз до этого. Обхватив ногами за поясницу, Хосок тянет его на себя как можно ближе, стремясь заполучить еще больше Чонгука (хотя он и так весь его). Чувствуя руки бесстыдно сжимающие мягкие бедра, Хосок откидывается назад, спиной укладываясь на столешницу и уже откровенно стонет, сильнее раздразнивая. Холод стекла сильнее ощущается на горячей коже, вынуждая кошкой выгибать спину, сталкиваясь с Чонгуком грудью. Нависнув над беззащитным трепещущим телом на собственном кухонном столе, Чонгук поистине чувствует себя зверем и тянет руки к кожаному ремню, обворачивающему тонкую талию. Вслед за лязгом железной застежки следует вибрация телефона в заднем кармане черных классических брюк. — Не смей, — вымучено стонет Хосок и перехватывает чужую руку, потянувшуюся за телефоном. Он знает, что если Чонгук дотянется, то этой ночью они так и не закончат начатое, есть всего одно дело важнее Хосока. — Прости, — после поцелуя, оставленного на смуглой коже под тоненькой ключицей, вырваться из некрепкой хватки не составляет труда. Пока он открывает новое сообщение, Хосок хватается за его талию, упрашивая остаться и завершить начатое. Но это никогда не удавалось, сегодня исключения не будет. Спрятав телефон в карман, Чонгук спускает разочарованного Хосока на пол и запахивает на нем рубашку, скрывая от своих глаза зацелованное тело. — Дождись меня, — он не просит – приказывает, пока хватает свой пиджак со стула, часом ранее туда отброшенный. — Будто у меня есть выбор, — усмехается Хосок и поправляет ворот белоснежной рубашки, с привычно расстегнутыми тремя пуговицами. По другому быть не может. Чонгук чересчур идеален: в его шкафу десятки идеально выглаженных рубашек, с дюжину классических брендовых костюмов черного цвета, отличающихся лишь по текстуре и парочкой швов. Его толстовки и кофты разложены по цветам на полках. Хосок частенько забирается в его спальню, просто ради интереса. Они живут абсолютно разной жизнью, это не может интересовать. Хосок приподнимается на носочки и оставляет ровно два поцелуя на острых скулах: все еще надеется, что ночью он не останется один. Но у Чонгука дела поважнее естественных желаний, важнее расстегнутой рубашки на узких плечах и мягких бедер под джинсовой тканью. Выпроводив Чонгука за дверь, он достает из шкафа над раковиной начатую бутылку белого вина и пьет прямо с горла, не марая фужеров, пылящихся в серванте за стеклом. Алкоголь тоже удовольствие, особенно если это вино припасенное Чонгуком, который сейчас уже неизвестно где, сорвавшийся по первому зову. Этой ночью он его не дождется, так и уснет на диване под чужим одеялом, насквозь Чонгуком пропахшим. Но на Хосоке его запаха ничем не меньше.