Les Miserables

Дым окутывал их плотной серой пеленой, пропуская лишь слабые отголоски искусственного света и не позволяя им коснуться раздраженной кожи, сокрытой десятками слоев тонального крема и блеска. Над их головами лишь крохотная едва живая лампочка бесполезно раскачивается от несильного ветра, поддаваясь холодному воздуху. Тэхен, с высоты десятка ступеней, просто наблюдал за происходящим вокруг безразличным взором: глаза слезятся от пыли и дыма, что витыми клубами поднимался от его сигареты. На кончике языка застряли нескончаемые проблемы, а в голове метался отвратительный, уродливый рой мыслей, что гадкой патокой струился в сознании. — Лет в шестнадцать, я едва не перерезала себе вены, мать тогда сказала, что я дура, и что дальше будет только хуже. Конечно же, я не поверила, но тогда совсем не ожидала, что спустя десяток лет стану раздвигать ноги за деньги, а я вообще-то даже отучиться успела. — И кто ты? — Психиатр. — Нужная в этом мире профессия. Можешь рецепты выписывать? — Тэхен чуть вскидывает брови, оборачиваясь назад, но ответа не следует. Юнджи шуршит новой пачкой сигарет у него за спиной и едва слышно усмехается, заметив надпись «КУРЕНИЕ УБИВАЕТ». Если курение действительно убивает, то нельзя ли побыстрее? — В свои шестнадцать я мечтал о подиуме и глянцевых обложках. А после, где лет после тридцати пяти, осел бы в каком-нибудь модном доме и рисовал эскизы блестящих платьев для прелестных девчушек, вроде тебя, или изумрудных пальто, что носятся исключительно в комплекте с очаровательными беретами, — прикрыв глаза, Тэхен вытягивает ноги вперед, не страшась замарать в пыли свои светлые брюки. — Как бы то ни было, сейчас мы в одной каше, — ее голос звучит холодно, таким все привыкли его слышать. Ярко-алые губы под цвет чужой атласной рубашки расплываются в тоскливой улыбке, Тэхену правда жаль, что они встретились именно в этом месте. Юнджи была бы идеальной подругой для такого, как он. Но в этой дыре друзей не заводят. Старые проржавевшие перила противно скрипят, когда она неловко перекидывает через них ноги, клетчатая юбка неприлично оголяет бедра, но кажется ей плевать. — И мы сами в этом виноваты, — Тэхен закрепляет брошкой-бабочкой шифоновый шарфик и смотрит на него так, будто в этом лоскутке ткани спрятаны все его упущенные мечты. Возможно, так и есть. Юнджи только сейчас замечает, какой Тэхен ломкий и посеревший от усталости. Наверное, так и выглядят люди, которые тащат на себе в два раза больше, чем способны выдержать. У него тонкие изящные пальцы, нервозно постукивающие по колену, и весь он выглядит настолько нежным, что ни одно кружево не сравнится с ним в хрупкости. — Все было прекрасно, пока я не начала взрослеть. — Хотелось бы увидеть тебя ребенком, ты, безусловно, была очаровательной крошкой, — Тэхен мечтательно хлопает глазами, едва не ударяясь затылком об лестницу, когда вскидывает голову кверху. — Два маленьких хвостика на затылке, беззубая улыбка и джинсовый сарафан с котятами, я угадал? — С утятами, — поправляет его Юнджи, закусывая губу, — он был моим любимым. Она выглядит немного старше, в тусклом свете разъебанной кем-то лампочки, но это не отрицает тот факт, что она все же красива. Холодные, чуть грубые черты лица придают ей легкого шарма в стиле Европейской готики – остро, чарующе и со вкусом. На её узких плечах висит вельветовый мужской пиджак цвета бордо, забытый кем-то из клиентов. Ветер влажным языком лижет её колени, рассыпая колючие мурашки до самых щиколоток, где те исчезают за ремешками сапожек от Jimmy Choo. У нее под юбкой полупустая пачка вишневых сигарет заткнута под резинку тонких челок, которые совершенно не спасают её от холода, а лишь придают товарный вид; больше только табличка над головой «for sale 700 долларов в час». Хороший товар должен хорошо оплачиваться. Но большего она не стоит, разве что доплата в виде двадцатки за хороший минет. Юнджи ненадолго задерживается взглядом на свежей ране, плохо спрятанной за черным шарфиком, но понимающе отводит глаза в сторону неосвещённой парковки. Это не её дело. Тэхен чувствует чужой интерес на своем загривке, только пожимает плечами «издержки профессии, тебе ли не знать?» и смотрит на нее также, как и во время их первой встречи (примерно с неделю назад, когда он еле живой пытался остановить кровь, льющуюся из носа, грозя поглотить все это сомнительное заведение), побитой хозяином собакой, брошенной умирать посреди выжженного поля. — Мне нравятся дети, они милые, пока не вопят, ¬— тихо начинает Тэхен, прикрыв глаза таинственности ради, — они видят мир совсем по-другому. Им неизвестно что такое Wi-Fi, какая столица у Польши, и почему взрослые такие унылые. У них есть шанс додумать это самим, прежде чем их ожидания рухнут. Вот тогда-то они и повзрослеют, когда им обрежут крылья. Они, так же как и мы с тобой, моя дорогая, опустятся на землю, чтобы никогда больше не подняться. Потому что тяжесть ненужной информации, придуманной кем-то зачем-то, будет неподъемным мешком с песком на их лодыжках. Видишь, у нас в точности такие же? Тэхен задирает ногу вверх, оголяя костлявую щиколотку, которую окольцовывает невидимая нить с балластом на ней, но Юнджи видит и даже ощущает такую же тяжесть от груза на своих ногах. — Нет никакой гравитации, это все мешки с песком, они держат нас здесь. Мы разучились открывать новое, потому что в нашей голове слишком много лишней информации, которая заставляет нас быть приземлёнными. Поэтому мы сейчас здесь, ждем очередного клиента, который повыдергивает нам перья из крылышек, не знаю как твои, но мои на последнем издыхании. Ты и я всего лишь не смогли найти в себе силы, чтобы воплотить воздушное в реальность. Вот и вся сказочка. На секунду они замирают и встречаются взглядами. В темных тэхеновских глазах вязкая тоска и одиночество, а у Юнджи ничего, пустота – она, возможно, мертва уже несколько лет. Её искусанные губы блестят от вишневой помады, Тэхен покорно ждет, когда с них сорвется вопрос, на который он сам себе не может ответить. Но она не успевает его озвучить. Старая дверь открывается с привычным скрипом, отдаленно напоминающим вой подстреленной гиены. — Юнджи, тебя ищет Ким, — шаблонным тоном тупоголового верзилы оповещает охранник. Девушка нарочито медленно тушит сигарету об ржавые перила, представляя на их месте шею самого Кима, и спрыгивает вниз. Дерзость в наипрекраснейшем её проявлении. Тэхену она нравится, возможно, даже чуть больше французской грамматики и искренних улыбок. Будь у него хоть немного её гордости, он бы не сидел на грязной лестнице после полуночи. Она для него лишь незнакомка, «девочка из труппы», но это не мешает ей склониться и оставить след от помады на скуле, прощаясь. Тэхен не собирается стирать его после, ласка на его коже остается не часто. — Пошевеливайся, киса, босс не любит ждать, — на ядовитое замечание Юнджи только закатывает глаза и скрывается в темном коридоре, по пути одарив мужчину возможностью лицезреть серебряное кольцо на её среднем пальце. — Дрянь, — шипит тот и захлопывает дверь, по обыкновению бросив Тэхену грязную просьбу отсосать, «пока свободен». Ирония в том, что в этом месте не свободен никто такие, как Тэхен тем более. И он снова остается один. Пустым взглядом впивается в догорающую сигарету, что вот-вот обожжет кончики его пальцев, приводя в чувства. Если такое вообще возможно. В конце концов, он всего чья-то прекрасная игрушка на час, ему нельзя чувствовать и быть в порядке. Иначе потеряет в цене. Разбитые и красивые пользуются особенным спросом: их хочется доломать. Ким Тэхен не создан для того, чтобы se sentir bien*. Остается привычно сморгнуть выступившие на глаза слезы, расстегнуть верхнюю пуговицу на рубашке, перед тем, как снова скрыться в паутине из тел, шампанского и светомузыки.

***

— Иди ко мне, здесь хватит места. Чимин откидывает поблекшее от неправильной стирки покрывало, предоставляя место Хосоку, и хлопает по кровати пару раз, будто подзывает щенка. А чем он не щенок? Как по команде подскакивает с пола, воспользовавшись чиминовой милостью. У него на коленях тарелка с раменом и чашка слишком горячего малинового чая, который просто невозможно пить. Хосок сжимается у него под боком и тычется носом в предплечья совсем по-собачьи. — Что-то случилось? — ласково спрашивает Чимин, вплетая свободную руку в жесткие волосы. — Все хорошо, просто соскучился. Он оставляет мягкий поцелуй на его лбу и приобнимает за плечи, не видя в этом ничего необычного, пока Хосок задерживает дыхание так, что сводит легкие, только бы не спугнуть. Он смотрел на него глазами, полными боли, и тихонько улыбался. Уголки его губ подняты кверху, а в уголках глаз собрались слезы (уже несколько месяцев, в прочем неважно). Чимин смотрел и не видел ничего: ни бессонных ночей на мокрой насквозь подушке; ни слез, текущих по щекам каждый вечер; ни неконтролируемых порывов грусти и предрассветных истерик; ни безответной влюбленности скрытой за дружеской заботой и громкими шутками. Перед ним самый лучший в мире актер и даже взгляд не открывает закулисье веселой жизни. Он подцепляет палочками лапшу и кормит Хосока с рук, как ручную зверюшку. Разварившийся рамен не кажется таким отвратительным, если делить его с Чимином. Все кажется лучше, если делить это с Чимином. Хосок доказал это практически. Их ноги переплетены под скомканным одеялом, полинявшим из-за чиминовой стирки. Несмотря на лето, у Хосока, как и зимой мерзнут ступни, удивительно, что Чимин еще об этом помнит. Его ноутбук, обклеенный мультяшками, транслирует одно из лучших произведений французского кинематографа «Le Fabuleux Destin d’Amélie Poulain»**. Хосок отчаянно старается вникнуть в запутанный сюжет, в сочетании с яркими декорациями, что пестрят на сетчатке глаза. Но аккуратные маленьких руки не дают ему покоя, когда подцепляют очередную порцию лапши и подносят к его рту: добровольно делятся. — Ну же, поезд прибыл, открывайте врата, — весело поет Чимин и тянет довольную улыбку. — Ты меня закормишь, — ворчит Хосок, но рот все же открывает. — Ничего с тобой не случится, задохлик, — Чимин смеется, когда подушка врезается ему в лицо и едва не разливает не очень вкусный рамен, оставшийся в чашке, но еда, приготовленная Джином закончилась еще вчера. Чимин визжит, пока Хосок, задрав ему футболку, кусает его за живот, но того уже не остановить. Быть может, это его последняя возможность касаться его так. Все, что скрыто одеждой – запрещено – главное правило хорошей дружбы, которая никогда не должна перерасти во что-то большее. Постепенно веселье стихает и Хосок вынужден отступить. Но, увы, последовать совету той белокурой экстравагантной девицы он не в силах. Хосок во взаимности нуждается как в пище: жить можно, но долго ли протянешь… Поправив задранную футболку, Чимин нажимает на плей, продолжая просмотр, а Хосоку остается только лежать рядом, соприкасаясь бедрами и плечами, но не иметь возможности прижаться к груди и ощутить в своих волосах маленькие ладошки. Чиминовы пухлые губы никогда не коснутся его родинки над верхней губой и изгиба шеи. А для самого Чимина жизнь Амели Пулен потеряла интерес вечером 30 августа 1997 года, в день гибели принцессы Дианы. Его совсем не волнует жестяная банка с оловянными солдатиками и чьим-то забытым детством. Ему незачем вникать в суть творения Жан-Пьера Жёне, чтобы предугадать счастливый конец, как и во всех романтических комедиях. Все, что волнует его в этот вечер – хрупкий парень в рваных джинсах и с такой же рваной душой. Тщательно подобранная стилистика и саундтрек меркнет на фоне с молочной кожей и дерзким взглядом из-под ресниц. Мин Юнги со дна общественной ямы гораздо прекрасней Амели с Монмартра. Возможно, Чимину бы хотелось стать причиной его белозубой улыбки, причиной не полосовать свои руки, скрытые под длинными рукавами, причиной оставаться дома по ночам и спать без кошмаров. Но сможет ли он? Такой маленький, уставший и потерянный способен ли он помочь кому – то? Кому-то вроде Юнги. Он даже себе помочь не способен, не то что другим. Хосок искренне жаждущий его любви – тому доказательство. Прожить столько лет бок о бок с человеком, который себя преподносит на золотом блюдце и под ноги стелется, так и не поняв причины, возможно только в том случае, если тебе абсолютно плевать. Не только на него, да и на себя тоже. Чимину на себя особенно плевать и еще он, действительно, ничего не замечает. Хосок жмется все ближе, выискивая заботы и понимания. Чимин понимает, только по-своему, и снова уносится к сигаретному дыму, что впитался в мозолистые ладони. Они наверняка грубые и шершавые наощупь, со следами его отвратительной жизни под обгрызенными ногтями и трещинками на коже. Юнги кажется, чем-то близким и одновременно недосягаемым, чарующим и отталкивающим, прекрасным и отвратительным. Такие как он сторонятся компаний, но ненавидят быть одни; в их глазах сотни звезд, которые уже сгорели; они свободны, но оттого и несчастны; не верят в любовь и привязанность, но искренне хотят попасть в хорошие руки; ненавидят ложь, но врут постоянно, себе в первую очередь. Такие как он выросли в волчьей стае, из которой их выгнали и пообещали загрызть, если вздумают вернуться обратно. Они не умеют летать, поэтому опускаются на дно, с которого уже вряд ли поднимутся на поверхность. И даже понимая пагубность своих желаний, Чимин до боли под кожей хочет попробовать помочь, попробовать спасти, попробовать отдавать и получать в ответ, попробовать тонкую кожу на вкус, ощутить соленые слезы у себя на языке. Только вот Юнги вряд ли этого хочет. — Что-то случилось? — суетливо спрашивает Чимин, когда Хосок вздыхает как-то слишком сильно и с явно заметной дрожью. — Растрогался, — пожимает плечами тот и съезжает чуть ниже, почти прячась в подушках. — Ты ж моя лапушка, — смеется Чимин и оставляет легкий чмок на пушистой макушке. Он никогда не сможет понять его правильно. Хосок откидывает голову назад, больно ударяясь об стену, жаль, у него под спиной нет парочки очаровательных изумрудных подушек, непременно спасших бы его от удара. Потому что он самая, что ни на есть, Амели: безответно влюбленная и делающая неправильные выводы.

***

Юнги нервно крутится перед зеркалом, задрав подол рубашки повыше так, чтобы видеть свои недостаточно выступающие ребра. Хрупкость, прославляемая сетью, стала для него целью, границы которой каждый отодвигаются дальше, стоит только до них добраться. Без этого он не сможет чувствовать себя лучше, если уже и совсем не разучился это делать. Кожа на его бедрах тонкая, все в синяках и царапинах. Минутная страсть и похоть в чистом виде лепестками роз по телу, рассыпанных без предлога «amor hasta el último aliento»***. Он и думать боится о том, что скажет Чимин, завидев его нечистую кожу. Ему бы хотелось быть чистым для кого-то, невинным, но разве может подзаборная шлюха быть чем-то стоящим? Всего одно свидание, максимум три, и Чимин поймет, кто же он на самом деле. Несколько недель спустя он уйдет от Юнги так же, как и все, кто у него когда-либо был. Никого не интересуют бледные мальчики с кожей покрытой укусами и чужой спермой. Он перепачкан в грязи настолько, что уже не отмыться, даже если содрать с себя кожу, все это уже под. Тогда, в магазине, Чимин смотрел на него так, будто он действительно что-то стоит, будто он просто обыкновенный парень, способный любить и быть кем-то вроде Чимина любимым. В ту минуту Юнги впервые за свою жизнь почувствовал себя красивым, всего на мгновение, но это чувство было непередаваемо. Он чувствовал сотни крошечный поцелуев в районе ключиц, каких он никогда не получал (но всегда хотел), теплота наполнила его ледяные руки, а щеки заискрились румянцем и все это от одного лишь брошенного взгляда. На него так никто не смотрел, и вряд ли когда-то будут. Очарование рассеется совсем скоро и он снова останется один, потому что недостаточно хорош. Вернее, достаточно отвратительный. Этим утром он выпил всего чашку черного-черного кофе и был настолько потерян в себе и времени, что совершенно не сумел одолеть кусочек швейцарского шоколада delaffe сладкого, но не как чиминова улыбка. Но сладости ему строго воспрещены, как и мучное, и жирное, как и вся еда, которая мешает ему быть красивым. Он смотрит в зеркало и видит там не себя – сплошные недостатки. Там только лицо располневшее от съеденного, синяки и кровоподтеки на мертвенно-бледной коже. Отвратительно. И как кто-то такой прелестный, как Чимин смог заметить такого, как он? Шлюхи не могут жить счастливо, а у некрасивых нет на это шанса и подавно. Даже кошек с улицы приносят только пушистых и здоровых, кому нужен блохастый оборванец, да еще и без глаза… Руки дрожат то ли от холода, то ли оттого, что желудок пустует с самого утра, а может и от желания разбить это зеркало к чертям собачьим, только бы себя не видеть. Но завтра у него свидание, бинты на руках навлекут на него лишние вопросы. Чимин непременно озвучит их все. Такой милый, добрый и чертовски красивый Чимин пригласил его на свидание – уму непостижимо. Чимин замечательный, он не полез с допросами и просто наклеил те пластыри. Он будто понял без слов – и все. А еще у него мягкие щеки, которые делают его похожим на пушистое облако, и они чертовски ему идут. У Чимина маленькие аккуратные ладошки, красивые бедра и тонкие предплечья. Он красивый, обаятельный, боже, у него есть все, чего Юнги так недостает, и, возможно, он не так уж и ему нравится. Отпустив полы рубашки, он наблюдает, как медленно темно-серая ткань скрывает его бедра и тонкие белесые шрамы на них – следы прошлого года, когда он желал удавиться (чуть больше, чем сейчас). Юнги опускается на пол, подобрав под себя ноги; острые колени впиваются в мелкий мусор и едва заметные пылинки, но даже эта крошечная боль немного отрезвляет. Но чувство голода не отступает ни на секунду, острая боль режет желудок изнутри, и это уже вполне привычно. — Не смотри на меня так, — Юнги смотрит в отражение в зеркале, сталкиваясь с двумя зелеными глазами, горящими в темноте, — и без тебя ясно, что я отвратительный. Кошка ничего не отвечает, лишь спускается с повидавшего жизнь стула цвета охры и прячется под кровать. — Надеюсь тебя съест подкроватный монстр. Он снова поднимает взгляд, стараясь смотреть на свое лицо без желания расцарапать его ногтями, но выходит, увы, не очень. Красные о слез маленькие глаза, болезненно-бледная кожа и эти отвратительные располневшие от съеденного щеки – уродливый, уродливый, уродливый – стучит молоточками в голове, раскалывая ее на части. Уродливый, отвратительный, недостойный… Отвращение подступает к горлу и Юнги не выдерживает, как и всегда. Острые коленки бьются о кафель, тонкая кожа рвется, оставляя на нем капельки крови; Юнги не привыкать. Он засовывает сразу два пальца в рот настолько глубоко, настолько может, а второй рукой он давит на живот так сильно, что на глаза выступают слезы, и ребра вот-вот прорежут кожу. Его рвет, желчь выходит с горько-кислым привкусом утреннего кофе. Глотку раздирает от боли, губы щиплет из-за желчи, а в глазах собираются слезы. Он чертовски устал от всех этих проблем, съеденное никогда не задерживается надолго, а он ничего не может с этим поделать. Три года назад, он думал, что сможет вовремя остановиться, но видимо по пути забыл как. Все зашло слишком далеко, а он не может это прекратить. Нет сил. Утром он снова проснется с ощущение, что его переехал грузовик, а в мешках под глазами можно закапать все его надежды на исцеление и светлое будущее. Юнги чувствует себя гнилым, он определенно не в порядке. Никогда не был, хоть и уверяет в обратном, себя в первую очередь. Поднявшись с пола, на трясущихся ногах добирается до раковины. Открыв кран, он склоняется к воде, но стоит ей только попасть в горло, как его тут же выворачивает обратно. Этот вкус омерзителен, и Юнги готов распороть себе шею, только бы вычистить эту кислую горечь, но спустя десять минут она по немного пропадает. Упершись руками в холодную керамику, он старается игнорировать поцарапанное зеркало, висевшее над ним то, что он может в нем сейчас увидеть, его не обрадует. Становится хуже, Юнги делает шаг назад и потеряв опору, едва не валится на пол, но вовремя успевает схватиться за дверь. Прислонившись к ней лбом, стараясь унять бешено стучащее сердце, он невольно запускает ладонь в потерявшие блеск волосы, который в последние месяцы начали выпадать с новой силой. Собравшись с силами, он осторожно приоткрывает дверь и входит в комнату, освященную лишь прикроватным торшером. Взгляд устремлен в пол, только бы не наткнуть на зеркало, которое покажет ему его настоящее лицо – измученное, отекшее и мокрое от ледяной воды. Ноги сводит судорогой, и Юнги едва успевает доползти до кровати, сваливаясь на нее пыльным мешком. Горло дерет от подступивших слез, но Юнги не хочет плакать. Только не снова. Закрыв рот ладошкой, он позволяет себе по-собачьи скулить, пока его плечи сотрясаются в преддверии рыданий. Он собирает выступившие слезы пальцами и в тусклом свете древнего абажура, который Тэхен притащил ему сто лет назад, они выглядят отвратительными. Ладони широкие и жилистые – слишком мужские, а на пальцах мозоли от зубов; добивают запястья: толстые, совсем не хрупкие, как у того же Тэхена, который сам по себе – самый изящный человек на планете. Выключив свет, Юнги переворачивается набок, кошка – его верная подружка – подсовывается ему под руку. Он позволяет себе запустить пальцы в шерсть и прижать животное к груди. — Только ты не оставляй меня, пожалуйста, — дрожащим от слез шепотом просит Юнги, чувствуя как слезы скатываются на подушку. Он засыпает с одной лишь мыслью, если Чимин все равно уйдет, то пусть сделает это как можно скорее: задержись он в его сердце на дольше – Юнги прощания просто не выдержит.

***

  Широкие ладони проскальзывают под легкий слой шелка цвета бордо – любимый цвет Чонгука – он сам выбирал. — Сними их, — просит Хосок, извиваясь под сильным телом. Чонгуковы руки перехватывают его тонкие запястья и прижимают к кровати. — Не торопись, — шепчет Чон и обводит языком возбужденный сосок, подцепляя второй пальцами, отчего Хосок снова хнычет и прогибается дугой на простыни, — я еще не насмотрелся. — Ты монстр, — он мог бы сказать еще сотню слов о том, как его ненавидит, но когда длинные пальцы подцепляют резинку шелковых шорт, чуть задевая порозовевшую головку. Хосок громко стонет и прикрывает глаза, пока горячие губы терзают его шею. Они будто растворяются во времени, сливаются с простынями, утопают в касаниях и Хосок впервые за последнюю неделю чувствует, что освобождается. В эти минуты, что они проводят вместе, он чувствует себя по-настоящему любимым, даже если это все ложь. Но Хосок бы отдал все, что у него было, есть и будет, если взамен его будут целовать персиковые губы липкие от блеска, а ладони на бедрах чуть меньше и мягче. И даже прикрыв глаза, он не может это представить. Чимин ему не принадлежит, как и тот ему, и никогда не будут. — Все в порядке? — Чонгук останавливается над ним, заметив резкую отстранённость. Глаза в глаза – слишком тяжело, — и Хосок отворачивается, но тот подцепляет его за подбородок, вынуждая снова посмотреть на себя, — я спросил «все ли в порядке». Сделав глубокий вдох, чтобы проглотить едва вырвавшийся всхлип: «Конечно». — Я вижу, — шепчет Чонгук и осторожно снимает слезинки с ресниц тыльной стороной ладони. Хосок от такой нежности трепещет, как крылья бабочки со сломанным крылом. — Поцелуй меня, — просит, нет, молит Хосок, и отказать ему сродни добровольно бросится с обрыва. Они целуются так, как будто влюблены и не виделись сотни лет, но вот, наконец, обрели друг друга. Чонгук незаметно вытряхивает его из струящейся шелковой рубашки, сразу же целуя, открывшиеся взору костлявые плечи. Выпуская стон изо рта, Хосок чуть вскидывает бедра, позволяя бордовым шортам медленно спускаться к щиколоткам, чтобы в конце запутаться в простынях, а то и вовсе свалиться на пол. В место, куда он отправляются принимают лишь обнаженных; в том мире тела не скрывают. Ими любуются и восхваляют, целуют и касаются так нежно, что кажется земля уйдет из под ног. Чонгуковы трепетные поцелуи оставляют яркие следы на полосках ребер, сильные руки шелковыми лентами обвивают изгибы бедер и талии. Темень черных глаз затягивает в бездну вместе со всеми почестями и все это настолько безумно, что Хосок готов разрыдаться прямо в чужой постели. — Такой прелестный, — выдыхает Чонгук, целуя в родинку под ключицей, все так же не прекращая ласкать возбужденные соски, — такой красивый для меня. Черт, ты так хорошо пахнешь. От последнего Хосок чувствует, что заливается краской, будто это не он лежит абсолютно нагой с широко разведенными ногами в постели чужого мужчины; будто не он сейчас высоко стонет и просит делать с ним ужасные вещи; будто кто-то другой ведет ладонью вниз по твердому прессу, чтобы пробраться под белье и провести ладонью по стволу пару раз на пробу, вызывая в ответ раздраженное шипение. — Не дразнись, — рычит Чонгук и прикусывает тазовую косточку, целует везде, но так и не доходит до самого главного. — Если ты не трахнешь меня сейчас, я поднимусь и откушу твой член. — А вот и злюка проснулась, — звонкий шлепок разрезает тишину комнаты, Хосок вскрикивает, но возмутиться не успевает: сильные руки переворачивают его на живот и приподнимают за бедра, ставя на колени. Внезапно он ощутил, как Чонгук опустил ладони ему на ягодицы и слегка раздвинул их. Хосок едва дергается вперед, страшась того, что Чонгук собирается растягивать его без смазки, но тот притягивает его ближе. — Я предупредил, что ..ах! — он буквально визжит, когда горячий язык проходится по ложбинке между ягодиц, очерчивая сжимающееся колечко мышц, - боже мой, блять, да, вот так! Чонгук усмехается и снова бьет ладонью по ирисовой коже, смотря, как на ней появляются розоватые отметины, тут же их зализывая. Хосок стонет, дурея от наслаждения, когда кончик языка проникает в него. Хосок умирал каждый раз, когда старший начинал вылизывать его, чем тот и пользовался. Сильные руки сильнее сжимали его ягодицы и дрожащие от возбуждения бедра, мягко оглаживая небольшую татуировку сбоку, которая была в темноте ярко-зеленым пятном. Перед тем как подняться Чонгук снова провел ладонью по бедрам, сводящим его с ума, и напоследок поцеловал в место, куда он беспощадно до этого проникал языком. — Чонгук, пожалуйста, дай мне кончить, — беспокойным шепотом просил Хосок. Его хриплый от стонов голос казался как никогда низким и Чонгук почувствовал маленький укол гордости. Вытерев слюну с губ, он потянулся за смазкой, которую всегда хранит под подушкой, игнорируя тихие всхлипы и мольбы снизу. — Коснись меня, Чонгук, коснись меня! — Я твой хен, — со смешком отозвался тот и, стянув белье, пристроился сзади. — Иди в задницу, хен, — прорычал Хосок, но все попытки придать голосу гневный оттенок канули в бездну, когда длинные пальцы приподняли его за талию чуть выше, случайно задевая головку, что все это время сочилась смазкой. — Ты весь течешь, Соки. — Да, и именно поэтому я прошу тебя… ах! — стоило Чонгуку вставить в него палец, он тут же застонал и уткнулся в подушку, сильнее прогибаясь в спине. Чонгук растягивал его мягко и почти любовно гладил бедра, когда Хосок чуть подался назад, стараясь насадиться на его пальцы. Больше и глубже – это было ему нужно. Вскоре он почувствовал, как в него проникает второй и был готов позорно разрыдаться, потому что это было так прекрасно и больно одновременно. — Я сейчас… — тихо просипел он в подушку, когда Чонгук вставил третий палец. — Не смей, — приказал Чонгук и резко перевернул его на спину, разводя его ноги так широко, что чуть сам не задохнулся от открывшегося ему вида. Хосок был богоподобен: нетерпеливый, желанный, с загорелой кожей блестящей от пота, а его член упирался в живот, пачкая его смазкой. Он смотрел на него снизу вверх, не в силах вымолвить ни слова – все было понятно и так: его карие глаза заволокло дымкой, и в этот момент он выглядел настолько красивым, что Чонгук не выдержал и, опустившись сверху, впился в его губы жадным поцелуем. Хосок закричал, выгибаясь на кровати дугой, когда Чонгук вошел в него лишь головкой. — Тише, тише, — Чонгук приподнял его, просовывая подушку под бедра, — все хорошо? — Да… да, — прошептал тот, — помедленней. Оперевшись руками около его головы, Чонгук стал медленно, сантиметр за сантиметром, входить, вместе с этим хаотично целуя его грудь и шею. Войдя на всю длину, он остановился, позволяя Хосоку привыкнуть. — Двигайся, — просил Хосок, в его глазах стояли слезы, когда он смотрел на него. Плюсы частых связей в том, что вы ночь за ночью учите друг друга наизусть – не нужно искать правильный угол и темп. Ты уже знаешь, что когда он расстроен, с ним следует быть крайне осторожным: ни в коем случае не кусать, только ласкать и целовать; толкаться медленно и плавно, как бы ни хотелось увеличить темп, не забывая поглаживать бедра; кошкой вылизывать шею и обязательно поцеловать под ключицей – это самое главное. — Быстрее! — Prends ton temps**** — Что? — тихо спросил Хосок, не понимая, но в этот момент Чонгук задел его простату и ему стало безразлично значение слов на языке, который он даже не смог определить на слух. Чонгук касался его в самых сокровенных местах, вбивался в него медленно и тягуче, каждый раз задевая маленький комок нервов, выбивая у него из груди громкие стоны и всхлипы. Тонкие пальцы до боли вцеплялись ему в плечи, но когда ты обладатель таких безумно привлекательных бедер – тебе многое прощают, поэтому Хосок не волновался, полосуя чужую спину короткими ногтями. — Я сейчас кончу, — простонал он, обхватывая Чонгука за талию ногами сильнее, чтобы притянуть его к себе. — Давай, Соки. Не успел Чонгук произнести эти слова, как Хосок сильно впился его в плечо рукой, отчего он еще неделю ходил с синяком, с высоким вскриком пачкая им животы и грудь. Содрогаясь в послеоргазменных судорогах, он так сильно сжал его член внутри себя, что Чонгук испустив гортанный стон кончил, роняя свое обессиленное тело на Хосока. Долгие мгновения они лежали, вслушиваясь в сбитое дыхание, и пытались прийти в себя. — Я сейчас такой затраханный, — со смешном сказал Хосок; его голос был ниже обычного – хриплый и глубокий, все еще дрожащий от недавнего оргазма. — И ужасно красивый, — сказал Чонгук, выходя из него, чтобы подняться с кровати, выбросить презерватив и вытереть сперму с их тел. — Не скучай, — он поцеловал его в лоб, прежде чем скрыться за дверью ванной. — Я буквально не могу пошевелиться, — возмутился Хосок, чувствуя в теле приятную ломоту и легкость. Когда Чонгук вернулся, он лежал на боку, распластавшись на кровати, и мирно посапывал. Вытерев его живот и бедра влажным полотенцем, Чонгук швырнул его на пол, забираясь к Хосоку на кровать. Накрыв себя и его простыней, он мимолетно провел подушечками пальцев по его полностью обнаженному телу. Хосок никогда не стеснялся своей наготы, и это было чудесно. Ему нравилось наблюдать, как тот по утрам нежатся в постели, до последнего не желая выбираться, одеяло сползало вниз, оголяя мягкую карамельную кожу. В такие моменты Хосок был в его глазах самым очаровательным и прекрасным. Хосок переворачивается на живот, отчего простынь сползает ниже, обнажая изящную спину. Чонгук оглаживает гравировку на изгибе пояснице, читает, едва шевеля губами шелковое «love me», и целует, не в силах сдержаться. — Я люблю тебя, но какой в этом смысл, если не могу разделить твою боль? Не молчи, Соки, скажи, что не так? Он так и засыпает, не услышав ответ.