Les Miserables

Крошечные ладошки едва ли удерживают кучу мелких коробок с карандашами, которые почти валятся на пол. Чимин прижимает их к груди и осторожно пробирается сквозь стеллажи и редкие покупателей, прибывающих в восторге от огромного выбора тетрадей с hello kitty. Он одаривает всех на своем пути невинной улыбкой и легким вежливым поклоном, крайне аккуратно, чтобы не рассыпать по полу карандаши. Чимин огибает парочку старшеклассниц, спорящих об оттенках пастели для предстоящего совместного проекта, и ненадолго задерживается взглядом на золотых лентах, что небрежно вплетены в их косы, на какую-то долю секунды ему даже захотелось отрастить волосы и тоже вплетать в них ленты, только не золотые, а аквамариновые. Но он лишь скованно улыбается собственным желаниям и проскальзывает вглубь магазина, где наконец сможет избавиться от неудобных коробочек. Ему правда нравится эта работа, по крайней мере нравилась ровно до тех пор, пока он не решил разгрузить ящик с карандашами не доходя до полок. Переборов желание оставить все в хаосе, Чимин бережно раскладывает уже успевшие окончательно ему надоесть коробки по местам. Обратно до кассы он доходит без происшествий, точнее дошел бы, если не одно но. И это «но» сейчас стоит и с видом искусного ценителя французских вин выбирает ароматические свечи, периодически шарахаясь от громких шагов или голос за спиной. Чимин делает шаг назад, хаотично поправляет ворот рубашки и манжеты с вышитыми на них зайчиками, приглаживает волосы и, собравшись с силами, выходит из своего крошечного укрытия. К счастью или же к сожаленью, Юнги не замечает его до тех пор, пока он не подходит настолько близко, что почти соприкасаются плечами. — Вам чем-нибудь помочь? — кратко и слишком вежливо. Он ненавидит свой голос в такие моменты, слишком уж слащавый. — Блять, — выпаливают Юнги, пытаясь успокоить себя глубоким вдохом. — Ты испугал меня. — Простите, — и снова этот противный тон. Юнги оборачивается на него и смеряет таким же взглядом, как и при первой встрече. — Юнги? Конечно же, Чимин его узнал. Выбеленные сухие волосы, потерянный взгляд, неуверенность в опущенных костлявых плечах и ломких подрагивающих пальцах, безразмерная рубашка и до ужаса рваные джинсы, а запах ментоловых сигарет Чимин почувствовал еще из-за соседних стеллажей. — Что, — совсем не похоже на вопрос, Юнги едва не роняет на пол челюсть: он никогда никому не говорит свое имя. — Мы встречались раньше, — склонив голову вбок, неуверенно произносит Чимин. — Не помнишь? Ночью, ты сидел на земле, а я… — Да, да, да, помню, не продолжай, — Юнги не дает ему договорить, схватив за плечо, явно давая понять, что вспоминать об этом не желает. Такую неловкость, как в последующие тридцать секунд Чимин не чувствовал никогда, но никто из них не собирается её устранять. Юнги все также тупит взгляд на цветастых коробках со свечками, не разбирая ни ароматов, ни глупых названий, но «Благоухание розовых лепестков» действительно ужасно. — Вам чем-нибудь помочь? — и, черт, он был бы счастлив расшибить себе голову об стену, желательно насмерть. — Не делай вид, что мы незнакомы, — хрипло на-отъебись. Его голос звучит по обыкновению грубо, но Чимин не каждый день получает столько злости, чтобы к ней привыкнуть. От неловкости он слегка отступает назад, по пути теряя невинную улыбку, и Юнги от этого тошно, в который раз он подтверждает свои догадки о том, что ему с людьми общаться категорически нельзя. — Простите, — шепчет Чимин себе под нос, не поднимая глаз. — Ты меня не услышал? — Юнги закатывает глаза и будь он в менее людном месте, то непременно бы что-нибудь швырнул. — Я на работе. — Не повод говорить со мной так, будто я чего-то стою, — выдыхает Юнги и снова оборачивается к полкам, принимаясь разглядывать свечи так, будто сказал что-то незначительное вроде вопросов о погоде. А Чимин глупо не замечает крика о помощи или же просто не хочет ничего замечать. — Лучше помоги мне выбрать свечи. И в этом ему обязательно нужна помощь, Юнги уже несколько раз порывался бросить все и уйти, он действительно не знает, что ему нужно. — Это подарок, — совсем тихо добавляет в конце. — По какому поводу? «По поводу того, что я конченый придурок с суицидальными мыслями и подростковым максимализмом в свои то двадцать четыре, а еще я не умею ценить друзей и общаться с людьми», — хочет сказать Юнги, но лишь скованно мнется и выдает тихое «просто так». И, конечно, Чимин понимает, что все не просто так, но профессионально молчит и улыбается по-особенному невинно. В последующие несколько десятков минут между ними натягивается настолько вязкая неловкость, что вот-вот поглотит их обоих, но и там они не смогут её растопить. Чимин просто не умеет начинать разговоры, а Юнги не способен попросить о помощи. Они молчат вплоть до самой кассы, лишь изредка перекидываясь короткими фразами по теме этих чертовых свечей из-за которых они встретились. Юнги выбирает вишневые и крошечные такие, чтобы Тэхену понравились, когда он приползет к нему разбитый одиночеством. — Спасибо, — шепотом выдает Юнги, когда Чимин через кассу протягивает ему пакет с подарком для Тэхена. Но Мин Юнги не будет собой, если не споткнется на ровном месте, зацепив ладонью стойку с браслетами, что сыплются градом на пол. Он неловко старается все собрать, рассыпая еще больше, и неуклюже срывает с пальца, криво наклеенный, тремя часами раннее пластырь. Чимин взвизгивает, когда видит кровь, стекающую по костлявым ладоням вниз. — Пойдем, я помогу обработать, — сквозь страх говорит Чимин и хватает Юнги за чистую руку. — Не нужно. Кровь окольцовывает его запястье, затекая под рукава и поднимается выше, ощущения отвратные. Но ощущение чиминовых пальцев на другой руке чувствуется намного сильнее, заставляя забыть обо всем вокруг. Сознание возвращается только, когда они вдвоем оказываются в какой-то крошечной подсобке, где Чимин сажает его на низенький стульчик и опускается рядом на колени. Юнги позволяет ему закатить рукава рубашки, позабыв об исполосованных руках, заметив которые, Чимин вежливо молчит. Будь Юнги уверен в своей способности правильно расставлять слова в предложениях, то незамедлительно бы поблагодарил его за это молчание. Руки у Чимина нежные, мягкие, и прикасается он к нему также. Он оглаживает запекшуюся корочку на особо глубокой ране чуть выше запястья большим пальцем и несмело поднимает взгляд, к которому Юнги не готов. — Не важно, — хрипло выдыхает он, когда встречается с вопросом в больших карих глазах. — Важно, — Юнги не может прочитать эмоции по его голосу, но то, что Чимин волнуется понятно без слов, — но если тебе тяжело говорить об этом, то не надо. Перегнувшись через него, Чимин достает пачку салфеток, чтобы оттереть уже начинающую запекаться кровь на его руках. Но трепет, с которым он все это делает, вышибает почву из-под костлявых ног. — Только не плачь, я всего лишь хочу помочь, — с улыбкой говорит Чимин, заглядывая в уже начавшие слезиться от бескорыстной заботы глаза. О Юнги давно так не заботились, и раньше никто, кроме Тэхена, которого он потерял. Тэхена больше рядом нет. Это Чимин касается его тонких запястий, вытирая красные разводы, собирает родинки подушечками пальцев. Клеит пластырь с динозавриками на палец и свежие порезы, жалеет его, и Юнги впервые эта жалость не раздражает – она другая – нежная, теплая и насквозь пропитана состраданием; её достойны бездомные котята, а не он. Но Чимин дарит её именно ему. На кассе, он слишком сладко ему улыбается и протягивает открытку с цветочком, в которую вписан адрес и время встречи. Юнги внезапно охватывает желание удариться об стену, этот день не может быть настолько хорошим, чтобы с таким как он захотели встретиться еще раз. Чимин на это лишь смеется и стреляет глазками – прямо в цель – щеки Юнги сразу наливаются кровью. — Это свиданье? — поборов смущение, спрашивают Юнги, выставив перед собой открытку. — Совсем чуть-чуть, — с улыбкой на лице отвечает Чимин, кокетливо подмигнув на прощанье. — Я приду, — мямлит Юнги себе в воротник и выбегает за дверь.

***

Персиковые лучи, проходят сквозь лобовое стекло и тонут в хосоковых глазах, что не скрывается от Чонгука. Он перегибается через коробку, чтобы поправить разметавшуюся каштановую челку и наконец обратить на себя внимание глаз, растворивших в себе закат. Хосок улыбается тягуче так, как умеет только он: обнажает ямочки над губами, которые Чонгук оглаживает пальцами невесомо и наклоняется ниже, целует. Они расстаются нехотя, а после рассматривают искусанные губы напротив, сдерживая смущенные улыбки. — Мне пора, — слабо выдыхает Хосок, пока грубые ладони нежно оглаживают его щеки. Чонгук собственнически обхватывает его шею и тянет на себя. — Если я поцелую тебя, то этим вечером мы уже не расстанемся, — с улыбкой на тонких губах говорит Хосок куда-то в чонгукову шею, переплетая с ним пальцы, и отстраняется, потянувшись к ручке двери. — До встречи, — Чонгук привык прощаться обещанием увидеться снова, считая, что так легче отпустить человека, если знаешь, что он вернется в твою жизнь снова. Хосок захлопывает дверцу машины и бегом скрывается за дверью подъезда, так и не заметив света в кухонном окне. Зайдя в квартиру, он уже собирается незаметно проскользнуть в свою комнату, но Чимин сидящий на подоконнике вынуждает остановиться. Он выглядит расстроенным и явно собирается что-то сказать, и Хосоку стоит убрать от него подальше, если он не хочет попрощаться со своим хорошим настроение. — Кто это был? Ужасные предчувствия никогда не приходили к нему просто так, но Хосок не знает радоваться ли ему своей интуиции или нет. — Где? — В машине, — Чимин начинает раздражаться, но его бесцельную истерику на пустом месте Хосок не намерен, — мужчина, который привез тебя. Он спрыгивает с подоконника на пол, чтобы подойти вплотную, Хосоку бы сбежать, хлопнуть дверью абсолютно по-детски, но к такому Чимину больше не возвращаться. — Какая разница? — Хосок едва не рычит, но все старания проигнорировать чиминовскую наглость рушатся на глазах. — Я волнуюсь за тебя, и мне интересно с кем общается мой хен, — большие карие глаза смотрят снизу вверх с неподдельным интересом и заботой, но верить в их искренность слишком опрометчиво, даже если учесть всю хосокову доверчивость. — А тебе разве не плевать? — Когда мне было плевать на своего любимого Хосоки-хена? — Чимин как никогда дружелюбный и Хосок прикладывает немалые усилия, чтобы не повестись на его провокации. — Тебе было плевать каждый раз, когда ты был мне нужен. Ты скрывался от меня то на учебе, то на работе, даже взял дополнительные часы, лишь бы не видеть меня. Где ты был, когда я скулил в подушку по ночам от одиночества или напивался до беспамятства так, что не мог сам попасть домой. Чонгук помог мне тогда, это он заботился обо мне, пока ты шлялся где-то с Сокджином. Когда ты успел променять меня на эту куклу с идеальной мордашкой? А я ведь ходил в этот чертов питомник, только ради тебя, чтобы побыть рядом хоть немного. Но тебя не было со мной, когда мне было плохо. Пару недель назад я зашел к тебе, а комната оказалась пустой. В ту ночь мне нужен был ты, Чимин, теплый и ласковый тот, кто обнимал бы меня всю ночь, отгоняя кошмары и дурные мысли. Но где был ты? Ты обнимал эту подзаборную шлюху, Юнги кажется, хотя какая разница?! Мне всего лишь захотелось встретить тебя по дороге домой, но увидел то, что до сих пор не могу забыть. Неужели эта блохастая шавка лучше меня? — Откуда ты его знаешь? — слишком громко даже для себя выкрикивает Чимин, прерывая безостановочный шквал претензий. — Его знаю все, точнее его тощую задницу, за которую приходится платить, — Хосок смотрит прямо в глаза, явно понимая, какие эмоции вызывает, поливая желчью небезызвестного Юнги. — Многие, кстати, хвалят, но я не знаю, не пробовал. А ты видимо да, раз с таким трепетом прижимал эту затраханную шлюшку к себе. — Закрой рот, — Чимин не выдерживает, кричит и одаривает друга(ли?) смачной пощечиной. Три удара сердца отсчитывает Чимин, прежде чем за Хосоком захлопывается дверь в его спальню, – четвертый. Щелчок замка разрывает барабанные перепонки, а на ладони все еще остается след хосоковой кожи, что сжигает её до костей. Чашка разбивается о стену, как и хрупкое чиминово сердце, потому что его хозяин не может держать свои руки при себе. В маленькой кухне насыщенность влажного воздуха заставляет Чимина закашляться и протереть слезинки, скопившиеся в красных капиллярах, прежде чем удариться головой о стену. Перед глазами звездочки кружатся в хороводе, дразнятся и выкрикивают «трус», Чимин как никогда согласен. Столько игр в прятки, а когда нашли, начал драться как истеричный мальчишка, неспособный признать поражение. Чимину плевать на то, что и его задетые чувства – Хосок намного важнее. Он подбирается к двери, раскрашенной под лиловую пятнистую корову, опирается на нее и делает глубокий вздох. До него доносится приглушённый голос Хосока. Когда он превращается в рыдания, он уходит. Если он сейчас заговорит, то обязательно все испортит. Его тошнит. Воздух удушлив, темнота заливается в уши, под веки. Чимин возвращается на кухонный стол, напротив хосокова места, которое за время его отсутствия облюбовала пустота. И ему совершенно плевать на свою больную голову, когда он со всей силы бьется лбом об лакированную столешницу. Жаль не смертельно. Чимин лежит, наверное, сотню лет ощущая, как пульсирующая боль распространяется от висков до самого позвоночника. Пока теплая ладонь не собирает её воедино, отбрасывая назад. — Прости, — шепотом в макушку, пока тонкие руки окольцовывают чиминовы плечи, — я не хотел. У каждого своя боль, но у них она на двоих. Хосок утыкается холодным носом ему в ухо так, что Чимин может чувствовать редкие слезинки, скатывающиеся прямо в его ключицы. Еще немного и он заплачет сам. — Это я тебя ударил, я должен извиняться, — но Хосок лишь всхлипывает и качает головой. — Не начни я эту истерику, тебе бы не пришлось меня быть, — его голос подрагивает на каждом слове, охрипший после обессиленных рыданий. Чимину даже страшно представить, сколько он успел пролить слез за время его безразличия. Он разворачивается в цепких руках, чтобы обхватить исхудавшую талию и прижать себе так тесно, насколько это возможно. Хосок слишком долго мерз – пришло время его отогреть. — Не прячься от меня больше, мой маленький динозаврик, — с улыбкой, останавливающей слезы, произносит Хосок, поудобней укладывая голову на чужое плечо. Чимин в ответ лишь мотает головой, обещается себе «больше никогда» и с ужасом осознает, что прошла целая вечность с тех пор, как он в последний раз так его называл. — Ты замечательный, Соки. Хосок на это лишь улыбается скованно и, прикрыв глаза, подается вперед. Но Чимин в ответ только смеется, когда дарит ему невинный чмок в самый кончик носа. Длинные пальцы соскальзывают в пушистую лисью шерстку, перебирая тонкие прядки. Чимин чувствует себя замечательно. — У меня свидание в пятницу, — негромко сообщает он, поглядывая из-под челки, страшась разбудить заснувшую бурю. — И кто он? — интересуется Хосок и смотрит по-собачьи заинтересованно, разве что хвостом не виляет в предвкушении. — Может это она? — Чимини, я знаю твою гейскую душенку столько лет, — мурлычет, подставляется под руки: все, что угодно, только бы получить желаемое, — меня не обманешь. Чимин отводит взгляд в сторону, не желая говорить о предстоящей встрече со знаменитой блядью, которой Юнги, конечно же, не является, но проблема в том, что Хосок об этом не знает. Чимин и сам знать не должен, только манера появляться не в то время и не в том месте, всегда обеспечивает ему список «мыслей перед сном». — Дай угадаю, это тот милый мальчик из кондитерской напротив, угощающий тебя свежими заварными пирожными? А может блондин из университетской библиотеки или тот, молодой препод по истории, не зря твои оценки улучшились? — дело плохо, если Хосок сейчас начнет перечислять всех возможных претендентов, то закончит только к утру, но рано или поздно доберется до Юнги, просто невзначай, а Чимин не сможет соврать. — Прекрати, — выстывает тот и откидывает голову на чужое плечо обреченно . — Это Сокджин? И Чимин зачем-то заигрывающе ведет плечами и отвечает уклончиво «может быть», совсем не замечая пропавшие радостные нотки в чужом хриплом голосе. Руки на плечах сжимают его тело сильнее, а Хосок смеется в его макушку, смеется, просто чтобы не заплакать.

***

Черный джип в этом районе – не роскошь, а мера предосторожности. Никто не осмелиться лезть за тонированные темные окна: там могут быть чудовища пострашнее собственных. Свет фар распугивает парочку кошек в подворотне, что разбегаются с противным визгом. Намджун – концентрация всего самого мужественного: дробь пальцев по рулю, часы на серебряном браслете, переплетения вен, взгляд «мне принадлежит все и даже больше». И запах — горячий, влажный, терпкий, смесь сигаретного дыма и тяжёлого одеколона. Его взгляд внимательный, кончиком поварского ножа скользит по ключицам и ниже туда, где он оставил следы. Тонкие женские пальцы сжимают наполовину пустую пачку Winston, она выпускает едкий дым из приоткрытых губ, и забрасывает ноги в черных шнурованных ботинках на намджуновские колени. Каблук упирается в ширинку, поддевая пряжку ремня. — На сегодня достаточно, — бархатный баритон разрезает тишину, грубо. Но его все равно ложатся на её бедра. Кровавые подтеки на бледной коже проглядываются сквозь рваные колготки в широкую сетку. Он унижает её одним взглядом, а она может только улыбаться от нахлынувшей беспомощности. Глаза напротив красные, с потекшей подводкой под ресницами, как след от усталости и алкоголя в крови. Губы винные, растянутые в ухмылке, искусанные до крови, с размазанной по всему подбородку красной матовой помадой. На ней лишь сетчатая кофта, натянутая небрежно на хрупкое, женское тело, прикрытое одним черным бюстгальтером, туго затянутым на тонких бретельках вокруг спины. — Можешь идти, на сегодня ты свободна. Намджнун перегибается через её колени, толкая дверь с пассажирской стороны, и недвусмысленно намекает, что той пора сваливать. Работа выполнена, она здесь больше не нужна Вообще нигде не нужна. — Ты обронила, — говорит Намджун, когда она тянется к дверной ручке. Он протягивает телефон с её именем на коробке. — Кажется, ты говорил, что расстаешься со шлюхами, не помня их имен. — Только не своих. Красная лаковая юбка противно скрипит под её бедрами, когда девушка ерзает в кресле, чтобы взять заслуженную плату. И, кажется, она слышит, как на её тонких руках застегиваются тяжелые наручники. — Увидимся позже, Юнджи.