Цельность раскола

*** POV Эдвард Нигма. Я даже погуглить не мог! Так, чтобы Загадочник не узнал об этом. Это не говоря о том, что тщательные поиски настоящих знатоков, разбирающихся в такой чертовщине, были попросту заказаны. Никакой недо-Мерлин никаким ахалай-махалаем не мог мне помочь по определению. Мне было на него не выйти. Не спалившись на первом же шаге в сторону потустороннего. Темная половина моей души и в тот, первый раз, причиняла мне боль, искушала и соблазняла, стремилась слиться со мной воедино. Ничего не изменилось, просто теперь это вдобавок приняло вполне физические формы. Насколько я понимаю, для Загадочника я все равно, что единственно живой среди бесплотных теней в царстве мертвых. Или это сродни желанию вернуться домой. Как бы там ни было, я один был способен утолить его голод, жажду, плюс стать отличной сигарой и столетней выдержки эксклюзивной выпивкой после обеда. Просто так он от меня не отвяжется, в этот раз тем более. Что делать — все так же непонятно, как в первый день нашей второй встречи не в зеркале. Игнорить его у меня не получается, в ЧС не закроешь. А еще он опасен. Он может сделать опасным меня. Снова. Мне и в тот раз понравилось стать с ним единым целым… *** К выходу на сцену я едва успел переодеться. Действовал на автопилоте, моя любимая часть шоу «Зачем-ты-себя-бьешь», с Гранди, дубасящим противника оторванной у того конечностью, и то нисколько не развеселила. Я был слишком поглощен тем, чтобы не напороться взглядом на такое до боли знакомое лицо, среди публики, перед которой в этот самый момент толкал речь. В следующий миг я был уже у себя в комнате, но это ладно. Я был не один, а с Джимом Гордоном, и даже это еще не все. Я был с Джимом, оставшимся без кинутого на пол пиджака, с болтающимся на шее развязанным галстуком и вытащенной из штанов полурасстегнутой рубашкой. Обнимал его. Нет, это тоже пока был не конец света. Полный рагнарек постучал в дверь и сказал встревоженным голосом Ли Томпкинс: — Эд, ты меня слышишь? Ты в порядке? Эд, я захожу! Не сговариваясь, мы с Гордоном заметались по комнате, где шкаф был забит и под кровать было не забраться тоже. Балкона и того не было, и было высоко, чтобы прыгать. Ванная? А если Ли заглянет туда? Паника — худший из советников. Несколько жизненно важных секунд без толку просочились сквозь пальцы. Дверь начала открываться. Джим бросился к стене рядом, приоткрытая дверь его закрыла. Я остался стоять рождественской елкой посреди комнаты, в своем сверкающем изумрудными огоньками «концертном» пиджаке. Со скомканным пиджаком капитана Гордона прямо под ногами. — Что здесь… — осеклась Ли при виде этого. Тут и выскользнувшая из ее онемевших пальчиков ручка двери дала той возможность, с премерзким скрипом, поехать в обратную сторону. Что надоумило доктора Томпкинс заглянуть за нее. Лично я зажмурился, поэтому, как себя при этом повел почти полуголый бедолага Джим, в точности не знаю. Предположу, что так же. — Ли, это ошибка! — У этой ошибки, между прочим, есть имя! — Ребята, не поверите, но ошибка прямо тут и все слышит. — Ли, это не то… — Твои ошибки, Джим, меня больше не касаются! Опять они меня в упор не замечают! Мне бы так с моей половиной научиться. Глаза я деликатно приоткрыл на раскатистый грохот захлопнутой двери. Ли не было, ушел и Джим, вместе с ним испарился капитанский пиджак. Вместо них появился откинувший голову назад, заливисто хохочущий во все горло Загадочник. — Зачем?! — простонал я, непроизвольно хватаясь за голову, породившую это чудовище. — Все потому же — это весело. Наверняка ты хотел спросить другое: как мне это удалось. Позабыл, как еще я могу? Так сказать, пересев за руль. — вальяжно расселся доппльгангер на постели, вытянув закинутые одну на другую ноги и немного откидываясь назад, опираясь на руки. — Я позвонил Джимбо, сказал, что мне необходимо срочно переговорить с ним о Ли, непременно здесь. Повторять не пришлось. Незадолго до того, как он примчался на всех парах, я позвонил ей и нахныкал, что мне нужно побыть одному. Сказал, чтобы она ни в коем случае не заходила сейчас ко мне, не по какому поводу, и никого не присылала за мной. Дальше ты знаешь. Жаль не видел одеревеневшей физиономии капитана Гордона, стоящего дуб дубом, пока ты страстно рвал на нем одежды. — Я убью тебя. — пообещал я срывающимся голосом. — Это нам и надо серьезно обсудить, Эдвард. — пересел Загадочник, утрачивая всю бесшабашную веселость, обхватив колено руками, и хищно выгнулся чуть вперед. — Я говорил, что будет, если ты опять меня бросишь. Насколько помнится, ты даже, в принципе, уже дал мне на это согласие немногим ранее. — Не понимаю, о чем ты. — огрызнулся я, но некое воспоминание успело шевельнулось в памяти, от чего все тело обледенело или наоборот обдало раскаленным добела жаром. Неприятным нисколько. — Сейчас ты будешь наказан. Сам знаешь, как. Так же, как знаешь, что будет, если я пересяду на водительское место. В таком состоянии. Мне уточнить, что я убью Ли? Твоими руками. Ты этого не вспомнишь, но факт ее смерти останется неоспоримым. — Это мелко, так шантажировать. — пренебрежительно скривился я, в попытке протянуть время и чего-нибудь придумать. — Кто бы говорил. — с не меньшей презрительностью усмехнулся Загадочник, прожигая меня яростно-холодным взглядом. Видимо, я всерьез задел его своим пренебрежением. — Я, что ли, хотел шантажировать доктора Ли Томпкинс? У тебя просто отмороженных мозгов тогда на это не хватило. Слово «шантаж» и то не смог вспомнить. Но речь не об этом. Раздевайся, сладкий. Полностью. Живо! Я влип. Это тошнотворное, унизительное, лишающее самоуважения чувство беспомощности. Отнимающее веру в свои силы и власть над самим собой. Ненавижу его. И его ненавижу, Загадочника! — Да подавись ты. — процедил я сквозь зубы, принимаясь сдирать с себя «концертное» шмотье. — Помедленнее, Эдди. — довольно проурчал демон, заинтересованно пристраивая подбородок в кисти поставленной локтем на колено руки. Еще и носком начищенного ботинка принялся поигрывать, тактом к неслышимой веселенькой музыке. — Нам торопиться некуда, вся ночь впереди. Да, кстати. Твои очки. Дай их мне. Стоило решить, что еще более беспомощным, потерявшим контроль, стать уже невозможно… Я бы рассмеялся. Непременно. Хоть Загадочнику назло, из гордости. Если бы сдавившее горло могло пропустить наружу хоть единый звук. Быть не всесильным палачом, а бесправной жертвой, совсем не так весело.