Серость и яркость наших мгновений

      Жан-Жак сонно пошарил под подушкой, пытаясь выпутать руку из наволочки, и прижался лицом ближе к тёплому и мягкому. Рядом зашевелились и промычали. Жан-Жак поморщился, прижался плотнее, зажмурил глаза, пытаясь словить за хвост прерванный сон, и забросил руку сверху, притянув мягкое и тёплое ближе. Под ладонью оказался край лёгкой ткани и тёплая оголённая кожа. Пальцы спустились ниже, нащупали небольшую впалость пупка. Жан-Жак попытался поднять голову, мутно обдумывая что-то, но тут же снова упал на подушку, прижатый тяжестью сонливости.       В следующий раз он проснулся резко, от того, что мягкое и тёплое вдруг подалось назад и пнуло. В голове, слабо обрабатывающей информацию, проскочил импульс, заставивший подскочить и промычать что-то, что наверняка имело смысл, но осталось невнятным. Глаза мутно забегали по кровати. Посидев несколько секунд как истукан, Жан-Жак начал соображать. У его лица всё это время находилась Юрина жопка. Тёплая и мягкая, в пижамных штанах с горошинками. По лицу заскользила улыбка. Ладонь сама поднялась, чтобы легонько шлёпнуть вмиг поджавшуюся задничку, которая, словом, лежала на подушке. Юра извернулся в какой-то дикой позе, скрючившись пополам так, что голова упиралась затылком в прикроватный столик, а руки были раскинуты, будто крылья.       Жан-Жак вздохнул, потёр глаза, посмотрел на сложившуюся ситуацию с разных углов кровати и принялся максимально аккуратно распутывать Юру и перемещать в более простое положение. Когда светловолосая голова опустилась на подушку, глаза открылись, послышалось что-то похожее на рычание, Жан-Жак даже одёрнул руку на всякий случай. Юра глянул, будто выстрелил лазерным лучом из глаз, достаточно ясно, без сонной дымки.       — Эм, доброе утро? — протянул Жан-Жак и вгляделся в реакцию, та была нулевой. — Ты лунатишь опять? — Он протянул руку и, рискуя сохранностью пальцев, стал тыкать указательным в бледную щеку со смятым на ней отпечатком простыни.       Юра закрыл глаза, будто снова засыпая, а затем снова раскрыл, сощурился и замычал как-то слишком страдальчески.       — Укамлелел…       — Чего-чего?       Юра скривился и чуть выгнулся в спине, оставив руки лежать ровненько поперёк, глянул, будто с обидой.       — Рука…       — Замлела что ли? — догадался Жан-Жак и получил кивок.       Юра стал пытаться трясти ей, чтобы унять колики и вновь ощутить всю конечность.       — Ты слишком часто в последнее время от этого просыпаешься, — заметил Жан-Жак и стал массировать предплечье.       — Она сама… ауч…       — Да? А может стоит меньше изощряться в позах? Ты у нас гибкая кошечка, но в данный момент не к пользе.       — Заткнись. Ааа, блять! Всё! Не трожь! Ууууу.— Юра сжал губы и застыл, боясь пошевелить даже пальцем, пока болезненный спазм не пройдёт. Жан-Жак тоже не двигался, потому что стоило пошевелиться, как на него начинали бросать гневные взгляды. Мол, под тобой, лось, матрас двигается, сиди смирно, пока рядом страдают!       Наконец, Юра выдохнул и будто расплылся на кровати, расслабляя тело.       — Отошла?       — Да.       — Будем досыпать?       Юра закивал и нырнул под бок, схватил за руку и набросил на себя.       — Как скажешь, буду на страже твоего буйного сна. По крайней мере, на полу с утра я тебя уже давно не ищу, — хихикнул Жан-Жак.       — Пару раз всего было.       — Когда я начинал спать с тобой в одной кровати, то не ожидал просыпаться в синяках и с выдранными волосами.       — Я не привык спать с кем-то. Не жалуйся, я нормально сплю теперь.       — Я не жалуюсь.       — Вот и спи, — буркнул Юра, утыкаясь носом в голую ключицу.       — Сплю.

***

      Жан-Жак опустил ложку в суп и выловил кривой кусочек картошки, глянул напротив, стараясь есть молча, постучал пальцами по столу, попытался снова сосредоточиться. Юра вообще не любил болтать во время еды. Очередной кусочек картошки неряшливо соскользнул с ложки и плюхнулся в борщ, брызги долетели до чистой белой футболки.       — Вот чёрт.       — Свинтус.       Жан-Жак надул губы и слегка задрал футболку, оголяя живот и осматривая степень загрязнения. Юра тем временем в очередной раз потянулся к шелестящему пакету. Пришлось начать кусать губы, чтобы не вырвалось комментария. Жан-Жак отвёл взгляд. Послышался бульк.       — Ай, я его утопил.       Юра отлично готовил, правда отлично. Но русские традиции порой удивляли своей странной неординарностью.       — Тебе вкусно?       — Заебись. — Юра съел выловленные из супа останки размякшего утопленника и полез за новой жертвой.       Хорошо, макать сухарики в чай — необычно, но привыкнуть можно, нормально, вполне вкусно. Но…       — Хочешь? — Юра протянул наполовину покрасневший размокший сухарик.       Жан-Жак поморщился, глянул на Юру, на тарелку супа, снова на Юру.       — Если не нравится, так и скажи. — Он недовольно цокнул, снова опустил сладкий сухарик в борщ и отправил в рот.       — Иногда ты делаешь что-то безумное с едой.       — Это в смысле «Ты хорошо готовишь» или «Ты извращенец»?       Жан-Жак честно попытался выглядеть серьёзно, но только неловко разинул рот и заулыбался глазами.       — Да пошёл ты. Я не заставляю тебя это есть. И готовлю вкусно. Вкусно же?       — Великолепно, — без тени лести признался Жан-Жак и громко хлюпнул, затягивая в себя ложку супа. — Почти как мама.       — Кушай не обляпайся. Хотя ты уже. После обеда моешь посуду и себя.       — Договорились.

***

      Жак-Жак не спал, почти не спал, он вроде бы находился где-то на периферии, не хотел открывать глаза, но вполне ощущал вес тела на себе и щекотку на лице, слышал удушливый вырывающийся хохот. По кончику носа пробежались, зачесалось, и пронзительный чих разнёсся по комнате. Жан-Жак подскочил, сопя, испугавшись самого себя.       Веса на теле уже не было, рядом сидел Юра и улыбался как заговорщик, удачно провернувший дело.       — Что это было? — Жан-Жак потрогал нос, щёки и ничего на них не обнаружил.       Юра хихикнул, жестом попросил приподняться и, смеясь, уткнулся Жан-Жаку в грудь.       — Ты явно напроказничал, признавайся.       У носа остановился указательный палец, прося замолкнуть, пока приступ смеха не прекратится. Жан-Жак легонько прикусил фалангу чуть ниже подушечки и услышал тонкое «Ой». Под рукой был телефон, фронталка показала действительно забавную картину: на носу красовалась чёрная клякса, от которой отходили маленькие кривые кошачьи усики, вокруг левого глаза темнело пятнышко, словно у панды. На лбу безобразно разлетающимися буквами было выведено «Жоп-Жоп» с маленький короной сверху.       — Ты осознаешь, насколько это подло? Я спал и был беззащитен.       Эта детская выходка знатно веселила Юру. Он поднялся, повертел между пальцами маркер и критично прищурился.       — Я художник, я так вижу. Порыв был слишком велик, чтобы его сдерживать. О, а давай сделаем тебе толстенную монобровь!       Юра тут же снова оказался сверху, сдавил бёдра коленями и опасно наклонился. Щелчок открывшейся крышки маркера мазнул по ушам и заставил быстро реагировать. Ладони тут же полезли под чужую футболку, подушечки пальцев стали быстро бегать полуощутимыми мурашками по бокам. Юра выгнулся и, подавившись воздухом, хрюкнул, а после тонко, будто не своим голосом, взвизгнул, выпустив маркер из рук.       Жан-Жак победно улыбнулся и перехватил трофей. Чувствительное место и эта забавная реакция на щекотку, знание этой особенности дало ниточку к предотвращению появления моноброви. Но это ещё не всё. Акт возмездия не заставил себя ждать, и буквально в считанные секунды на щеке у Юры появилось сердечко. Реакция пошла, возмущение забурлило, началось настоящее сражение, в ходе которого мялись простыни, слетали подушки, появлялись тёмные пятна на одеяле, а боевое оружие переходило из рук в руки и вершило правосудие.       — Почему ты нарисовал на мне жопу? — Юра сморщил губы, разглаживая щеку.       Отмываться получалось с трудом, следы войны ярко красовались на лицах и руках. А Юру больше всего не устроил почему-то именно самый первый рисунок.       — Это сердечко! — с наигранной обидой пробубнил Жан-Жак, смывая усы.       — Сердечко заострённое, а это жопа.       — Я художник, я так вижу, — передразнил Жан-Жак.       Юра захохотал и стал растягивать нарисованную на второй щеке мордочку, имитируя её немой монолог.       Чуть позже они уже отмывали друг друга, растирая кожу мочалкой до красноты. Не все художества желали сдаваться так легко. Юра вёл себя как дитё малое, бросался пеной и надувал пузыри, соединив большой и указательный пальцы. Было ли это странной и мало кому известной его чертой? Пожалуй, малоизвестной, но всё-таки не странной.