Маленькая трагедия

После полной и безоговорочной победы «Союза рабочих» над Польшей, никто успокаиваться не спешил — началась Вторая Мировая Война. Германия в 40-х годах окончательно стал сильнейшим игроком на европейской арене, ему блестяще удавалось делать ставки сразу на нескольких фронтах и побеждать. На фоне всей этой военной мощи союзник в виде Италии смотрелся комично: странный стиль ведения войны, бестолковые командиры и на удивление отважные вояки. Но без командира даже самая смелая армия не сможет победить и одного вояку с опытным командиром. Теперь тучи сгущались над Румынией — небольшой аграрной страной на юге Европы. Тамошний Капитанул, Штефан Калиш, является личностью экстравагантной, несколько пугающей, но не лишенной силы и ума. За свою внешность получил однажды от Польши погоняло «цыганча». Калиш за собой не оставил — Лукашевич ушел с того съезда с разбитой губой. Германия в серьёз опасался, что Румыния станет причиной столкновения с СССР — и у Людвига, и у Ивана были основания на Калиша.  — Открытая оккупация Румынии чревата безвременным началом войны с СССР, а тебе ещё нужно разобраться с Африкой и центром, — сказал, разрезая вечернюю тишину, Родерих. Австрия для Германии не враг, не брат, не друг, но умный, дельный советник, куда более эмоционально устойчивый, нежели Гилберт.  — Этот сынок Дракулы не захочет быть с Брагинским в интимном совокуплении. Слишком большое влияние на него оказал Кодряну*, — дополнил слова Австрии пруссак и наткнулся на вопросительные, недоумевающие взгляды австрийца и брата. — Не слушайте меня. «Всё же Гилберт и Родерих правы. Нельзя позволять Брагинскому лезть в Румынию и самому нельзя», — проанализировав точки зрения двух товарищей на проблему нефти, подумал Людвиг. Но его всё ещё терзала совесть за начатую войну, за жизни убитых в Польше по обе стороны и за унижение старшим братом Феликса Лукашевича. Пруссию будто бы замкнуло от вида поляка, стоящего перед ним на коленях. Гилберт не побоялся присутствующих и наотмашь ударил Феликса по лицу подошвой сапога, а потом ещё и ещё, пока Людвиг не оттащил его за пояс подальше от натерпевшегося поляка. Людвиг тогда для себя отметил кое-что — насилие не осудят, если ты сильнее и влиятельнее своего оппонента. Куда легче убивать, если знаешь, что тебя не осудят. Избиение Лукашевича было актом отмщения за события полувековой давности.  — Убью, славянских выродков, убью! — у всех на виду Гилберт яростно кричал угрозы. Видимо это была одна из его необдуманных фраз, что послужила распространению слухов в узких кругах о новом плане этнической зачистки Европы. Людвиг легко признавался, что был молод и не так опытен в политических отношениях, как его старший брат и Австрия. Но было у него то, чего никому из них не доставалось — сила народа и его врожденный военный талант. *** Почему Райвис начал «бухать по-чёрному»? Наверное, не от хорошей жизни. Пьёт с лета 1940 года. Вроде бы молоденький, живенький, но пьёт почти всегда — на завтрак, обед и ужин, а ещё часа в два-три ночи, когда совсем не спится. Беда пришла внезапно, никто не ждал, что Иван нагрянет прямо в кабинет, в комнату, за обеденный стол и с широкой, лукавой улыбкой положит на стол немного потрепанную временем и путешествиями папку — пакт и секретный документ. Ни Эстония, ни Латвия, ни Литва даже в каком-нибудь военном союзе не смогут отбросить СССР обратно в равнинные болота. Даже Тино, находящийся в своём снегу и холоде, проиграл Зимнюю войну. Литва. Каунас. 1940. Торис не мог спать на протяжении уже двух дней — ворочался в постели, путался в простынях и страшно потел, что наутро вся кровать была похожа на болото. Аппетит пропал, как у больного, ему хватало горячей воды. Только он сам не замечал своего болезненного вида, и с исламской фанатичностью продолжал работать. Но в один из дней он чувствовал себя особенно плохо — не часто такое бывает с литовцем, а если и бывает, то только когда страдает земля и народ. Давненько он не высовывался из администрации… Шум. Громкий стук нескольких тяжелых пар ног по дощатому полу. Суета где-то в коридорах отвлекала его, раздражала и выводила из себя. Громко выругавшись на родном языке, Лоринайтис направился к двери, но выйти в коридор ему не дали. Силой отпихнули, и в маленькую комнатушку ворвались люди, совершенно непонятного вида, за которыми спокойным, уверенным шагов вошел русский.  — Брагинский? — с сильным от неожиданности прибалтийским акцентом проговорил Литва. Он тряхнул головой и утёр рубахой глаза — не мерещится. А за широкой спиной Ивана стояла она. Тут их взгляды пересеклись, моментально обоюдно они отвели взгляды: Арловская — в пол, Лоринайтис — на русского, который в то время с кривой, недоброй ухмылкой рассматривал комнату.  — Торис? — радостно произнес Брагинский, протягивая руку в приветствии. Литва ему не доверял. Он вообще не верил людям, которые врываются без стука к нему в администрацию с оравой вооруженных головорезов, в роли которых выступали красноармейцы. Но всё же литовец крепко пожал русскому руку. Тот даже не удосужился снять фуражку.  — Что происходит, Иван? — спросил Торис. Иван долго мог так стоять, ссунув руки в карманы, перекачиваясь с пятки на носок.  — Ах, да, извиняй, — очнулся русский и обратился к сестре, — Наташа? Девушка без слов передала брату кажущийся увесистым дипломат, но в самом деле там не было ничего, кроме одной единственной папки.  — Все ответы на твои вопросы тут, — склонившись над столом, проговорил Брагинский. Он аккуратно уложил папку перед литовцем и отошел. С десяток человек шумно дышали и смотрели на Литву, положив пальцы на спусковые крючки. Воздух пропах потом и кровью, раскалился, подобно адскому камню. Торис чувствовал себя, мягко говоря, неуютно, некомфортно.  — Пусть выйдут, — уверенно, в форме какого-то ультиматума, сказал Литва русскому. Теперь их стало четверо: Торис, Иван, Наташа и злосчастный документ. Читал его Лоринайтис непривычно медленно, перечитывал каждую строчку по нескольку раз. Разум просто отказывался верить в реальность всех событий за последние несколько минут. Комната погрузилась в страшную тишину, только и слышно было, как переминаются с ноги на ногу вояки за дверью и тикают настенные часы.  — Может, тебе вслух прочесть? — усмехнулся Брагинский, глядя на растерянного, побледневшего и напуганного Литву. Торис опустил руку под стол — в центральном ящике стола у него лежит Наган. Но тут же вернулся, понимая, что если и стрелять, то только в свою голову.  — Я не…не… — начал было тихо мямлить литовец, готовясь получить удар крепким кулаком Брагинского по лицу, но тут же выпалил, мотнув головой, — Не подпишу. Нет. Между ним и русским не было и метра. Смотрели друг другу в глаза, пытаясь выискать что-то, хоть долю страха и слабости. Русский — открытая книга, но без малейшего смущения и страха. Литовец — шкатулка, полная отчаянья, страха и презрения к своей слабости.  — Смелый, уважаю, — кивнул ему Иван и отошел к стене. Вновь оглушающая тишина. Брагинский теперь не усмехался — губы сомкнуты в тонкую полоску, глаза такого странного цвета смотрели с осторожным прищуром на литовца.  — Я выйду сейчас, а ты подумай… Подумай. Иван направился к выходу, коротко кивнув Арловской. Слышно было, как русский разгоняет красноармейцев и сам уходит подальше. Всё вновь затихает, слышно только тиканье часов и наташино сопение. Углубившись в документ и в свои переживания, Торис всё равно чувствовал на лице её горячий взгляд. От части литовец был рад, что она испытывает хотя бы ненависть к нему. Безразличие куда хуже ненависти. Руки дрожали — повернуться бы, встать, подойти и не отрывать глаз от девичьего лица, лишенного всякого проявления чувств. Она не оттолкнет, не оскорбит, только положит руки на плечи и спросит:  — Какой бедою ты тесним? Без слов Торис опустит голову ей на плечо. Литва отдёрнул себя от таких желанных мыслей. Давно они друг другу не друзья, не враги, а так — просто кто-то с другой стороны поребрика. Литву поставили перед фактом — он сам не вправе изменить почти ничего. Его трагедия — отсутствие какой-либо существенной власти над собственными территориями, над собственной судьбой.  — Почему? — вдруг спросил Торис, переводя взгляд от документов на Арловскую, — Почему меня никто не предупредил?  — Не считаем нужным, — небрежно кинула в ответ девушка и тут же добавила, — Мы с Ваней так решили. Ты слабый, ты не смог бы оказать сопротивление брату, только лоб бы расшиб в кровь… На последних словах она существенно смягчила тон, будто извинялась за себя и за Ивана. Им легче говорить о насилии — победителей не судят. Он им отказать, конечно, может, но это будет вооруженное столкновение, а в таком случае Брагинский не постесняется вырезать всех — военных, гражданских, преступников и святых отцов. « — Я победитель!» — прокричит Иван, когда в очередной раз будет жестоко избивать Литву в какой-нибудь камере. А Арловская будет на это действие смотреть, облокотившись на косяк дверного проёма. А потом, когда её братушка утрёт рукавом пот со лба, пренебрежительно хмыкнет и уйдёт, оставит мучиться, позабыв общее прошлое, и, игнорируя общее будущее. У Ториса нет иных, альтернативных путей — Людвиг его оставил, а Иван стоит под дверью. А Наташа, которую он так горячо и пылко любит, стоит перед ним, сжигая ненавистным взглядом. Литовец руководствуется чувством; он вытаскивает Наган из стола и незаметно прячет его за поясом. Медленно встаёт, как старик опираясь о стол, и на подрагивающих ногах делает первый шаг к девушке. Видно по её лицу — Арловской не по себе, когда Литва шагает к ней, смотрит, нахмурив брови, и прячет руку за спиной. Ему обидно за предательство и больно за унижение перед всем миром. Беларусь смотрит на него уже без былого страха, но с сочувствием, пониманием. Как бы ей не хотелось укрыться под маской ненависти и презрения, она, как все славяне, открыта перед всеми: перед миром, народом и Богом. Пусть они вспыльчивы, жестоки и грубы, но Литва уже давно нашел пути к пониманию.  — Тогда ведь это не Ванечка догадался отдать твою драгоценную область, — девушка отошла к окну, скрестив руки на груди. Тогда, во время заключения договора о дружбе Иван сжалился и отдал ненаглядную область литовцу, как компенсацию за размещение военных баз. Редко Литва слышал, когда Беларусь говорила с облегчением, с горечью, но был по настоящему счастлив, когда она говорила так с ним. Лоринайтис быстро понял, о чём она говорит. У Брагинского есть проблемы побольше, чем столкновение с Торисом, поэтому он оставил сестру договариваться. Иногда личное может превосходить политическое. Тут дверь быстро открывается, и заходит Иван. Глянул сначала на Литву, прячущего пистолет за спиной, а потом на сестру, что выглядывала из окна.  — Ну? — нетерпеливо русский потёр руки. Взглянул на выпотрошенную папку и нетерпеливо вздохнул, нахмурился. Иван не терпел подобного отношения к себе и наверняка избил бы литовца до полусмерти, если бы не сестра.  — Вот чего ты лобешником в стену упёрся? А? — спросил Иван, от злости сжимая кулаки. — От дружка своего понабрался? Так за компанию раком поставлю, юшкой умоешься. Не трудно было догадаться, что Брагинский угрожает не просто литовцу, а всему литовскому народу. Исчезнут литовцы — исчезнет Торис, исчезнет Лоринайтис — исчезнет Литва. Взаимно исключающие вещи. Это его маленькая трагедия, от которой невозможно сбежать или обойти. Если у Литвы иной путь? Не путь правых, не путь левых, а третий? Он прекрасно знал, что третий, альтернативный путь сопротивления приведёт его к раздроблению и последующей гибели. Иван решил сменить тактику. Устрашение, кажется, на литовца не действовало, он то уже наслушался оскорблений угроз в свой адрес. Брагинский обошел Литву со спины и положил руку на плечо, немного улыбнулся, заметив как у того дрогнули колени.  — СССР организует тут оборонительный рубеж. Твои границы будут защищены, — мягко, даже как-то по-отцовски сказал Иван.  — Твоими комбайнами и кукурузниками будут защищены? — усмехнулся Торис в ответ на заверения русского. Из-за той позорной финской компании авторитет Брагинского и СССР в общем рухнул. И Литва имел право поддергивать русского на счёт его армии. Иван переглянулся с сестрой, по взгляду быстро прочел: «Не теряй самообладания, Ванечка». Но Литовец его зацепил — какая-то маленькая, невлиятельная страна, которая именно благодаря СССР вернула себе потерянные территории, получив свою драгоценную область, может упрекать его в чем-то.  — Без меня тебя сотрёт с лица земли фриц. Был Литва — нет Литвы! Трагедия для мира небольшая. Только я смогу помочь, если кто-то нападёт на тебя, только я, Торис, вспомню, что ты такой есть. Стоит ли упираться рогом? Ведь Литва потерял свою мощь, силу и дух. Тем более Иван даёт ему условия для достойной жизни, а Германия его оставил на растерзание. Кто знает, сколько Литве ещё мучиться и разрываться между двумя гигантами? И нужна ли ему эта независимость, если есть сильное плечо Брагинского?  — У тебя есть ещё какие-то условия? –спросил уже обессиленный Лоринайтис. Иван тут же кинул головой и скривил губы в ухмылке.  — Да, мой маленький товарищ. Отставка преступного литовского правительства.