Маленькая трагедия

      Брагинский нутром чувствовал, что где-то когда-то видел этого мужчину. Не просто видел, а дрался бок о бок, пил из одного стакана и ел из одной тарелки. Кем мог быть «Генерал Морозов» существует тысячи вариантов и не факт, что хотя бы один из них верный. Иван начал сомневаться, что это вообще человек. Но мужчина его пристыдил перед капитаном и лейтенантами своим ровным спокойствием. Валерьяночки бы попить Брагинскому, валерьяночки…       Все столпились вокруг стола. Люди простые, не военные, а порой даже рядовые солдаты не понимали зашифрованных слов и аббревиатур, но Ивану, капитану и трём лейтенантам понять речь Морозова было несложно. На столе карта местности. Не идеальная, конечно, однако лучше с ней, чем без неё. Грубыми, потёсанными пальцами генерал водил по бумаге. — Немцы будут заходить с флангов, — говорит генерал, пальцами проводя по карте. Слева и справа от их позиций есть выходы к дорогам — куда лучше катить по дороге, чем месить глину в самом котле. Людвиг не дурак, хочет умно обыграть Ивана и двинуться дальше на Москву. И Брагинский признавался себе, что это могло произойти, если бы не по знамение свыше. — Гляди Иван, — мужчина обводит местность на карте прямо рядом с лесом, — это мы. Обойдут, обязательно обойдут. Но если перевести значительные резервы по флангам, оставив расчёт ПТРД-шки в центральном гнезде, то можно и попытаться остановить наступление. — Стоим насмерть! — гаркнул на всех присутствующих Брагинский, но генерал только качнул головой и пояснил: — Насмерть не надо — надо намертво.       Об атаке Морозов говорит слишком уж спокойно, и явно указывает на поражение или отступление советского полка. Видимо, генерал знает побольше Ивана. А, может быть, знал его лучше других, очевидно, лучше самого Брагинского. — А вторая ударная где расположится? — голос Брагинского звучал даже неестественно тихо и низко. Вероятно, русский хотел, чтобы кроме Морозова никто не услышал его слов. — А ты попробуй без армии, своим полком и своими силами. — Целую дивизию остановить, — Иван усмехнулся, — Вы себя слышите, генерал? — А ты попробуй теперь помочь мне. Сегодня струсишь, отступишь, а завтра уже будет взята Москва, через неделю — Казань, Ленинград окажется на гране гибели. Сегодня ночью ты попадёшь в плен к мальчику, которого ты знаешь. У него есть брат — он-то и хочет выпить твою кровь. — генерал говорит очень размеренно и монотонно, но точно предостерегает русского и грозит. — Вся Россия погибнет вместе с тобой, здесь… — он показывает пальцем на местность чуть поодаль от городка, — под Москвой. Немец начнёт наступление с минуты на минуту, но его накроет буран, а отступать он не решится. Тут дело за тобой, сынок. Пожертвовав сегодня полком, ты спасёшь миллионы.       Брагинский и Морозов даже чем-то похожи — обычным крестьянским лицом, светлыми волосами и пронзительным разрезом глаз от вечного прищура. А нос у них один — изломанный, но от того ещё более крепкий и мощный. В общем-то отец и сын. Ивана смущает только его фигура, но русский догадывается, кто такой генерал Морозов. После всего этого русский вернётся в Москву, подаст запрос в архив, но уже сейчас он уверен, что нет никакой второй ударной армии под командованием генерала Морозова, а самого «Мороза» и вовсе никогда не существовало. — Так, — вздохнул русский и хлопнул по столу, — полная боевая готовность, рассредоточились по флангам, установили гнездо для ружья, замаскировать миномётные позиции. И…Капитан, поставь-ка нам с генералом чайку.

***

      Наташу радовало одно единственное обстоятельство — австрияки вместе со своей «элитой» застряли в Брест-Литовской крепости на долгие десять дней. Уже был взят Каунас, Вильно, Брест и Минск, а крепость до сих пор сражалась. Невероятная гордость распирала грудь, и тоской сжималось сердце. Её в итоге пленили. — Ты такая молодая и красивая девушка, но почему же настолько глупая? Это так печально, — австриец что-то говорил ей на немецком, но она, конечно, ничего не понимала. За ним не было желания, чтобы она понимала его слова, а девушка и не стремилась к взаимопониманию. — Твоя гордость не имеет смысла. О-ох…       Впрочем, Австрия не казался ей таким уж жестоким и строгим, даже скорее немного мягким. Он пытался её накормить, но Арловская только воротила нос, а вот от воды не отказалась — выпила за раз всю австрийскую флягу. Наташа понимала, что в их цели не входит умерщвление таких государств. Убить слишком просто, но у немчуры явно есть куда более сложный, запутанный план. Волей неволей она вспоминает Ториса и очень переживает, что он принял всё как есть. Пусть Арловская не верит, пусть ненавидит так открыто и пошло, но она всё равно переживает за его край и за него. Тут тяжело даже определиться, чей край ей милее: свой или литовский. Торис на этот вопрос ответил бы без раздумий: «Я люблю всех».       Ей вешают на уши лапшу не самого лучшего качества. Её народ станет изгоем, ненужной нацией, бесполезным биоматериалом — это исключительно для устрашения, чтобы сильные, но напуганные юноши и девушки переходили на сторону добровольцев для помощи немцам. А Наташа по таким условиям играть не собирается.       Это случилось на третий день её пленения. У Родериха были большие проблемы — крепость ещё не пала, а её защитники сражались так самозабвенно и отважно, что гитлеровцы начали терять веру в победу. Гилберт всё распланировал — неделя на взятие белорусских, украинских и прибалтийских земель, а потом марш на Московию. И всё шло не по плану — был рассинхрон в действиях группировок армий. Румыны и венгры на южном направлении уже продвинулись, Гилберт, возможно, собирает добровольческие дивизии гренадёров, а Австрия упёрся в эту крепость. Родерих был слишком увлечен переработкой плана и игрой на комендантском пианино. — Драпать надо, — шепчет сама себе Наташа. Австриец слишком легкомысленно отнёсся к её силе воли. Мало кто рискнул бы бежать несколько километров с обезвоживанием, истощением и жуткими кровавыми волдырями на ногах. А Арловская рискнула.       «Дураки! Даже верёвки нормальной не нашли», — мысленно усмехнулась Наталья и сильнее дернула руки на себя, зацепив обрывок ткани о искорёженную железку. И вон она на свободе. Правда ещё не до конца — ей нужно выйти за территорию укреплений, а все подходы простреливаются, и на мостах дежурят стрелки, просвечивая прожекторами местность. Арловской двигало только неимоверное желание жить.       Жить и помнить.       Прячась за каждой из развалин, избегая яркого света прожекторов, пользуясь темнотой и облачным небом, девушка пробралась к воде. А вода вся… Господь упокоит души тех, кто погиб тут. Весь берег усыпан телами и тем, что от них по крайней мере осталось. От вида воды становилось тошно, но пить хотелось до слабости в ногах. Блаженна была эта проточная, розоватого оттенка вода, в которую Арловская почти сползла. Она была готова продать душу за эту прохладу, за эту лёгкость.       Господи.       Так и поплыла. Точнее её понесло течением в потоке множества других похожих тел. Арловской удалось зацепиться за обломок деревянной двери и плыть на нём. Только ближе к рассвету она обнаружила, что совсем не одна — компанию ей составляла первая половина солдата.       Сон.       Как же долго его не было с ней.

***

      Иван ждал и верил. Они с генералом молча выпили чай. Скорее, его выпил Брагинский; Морозов даже не притронулся к чашке. Наверху гудел ветер — вероятно, об этом говорил генерал. А если буря уже поднялась, то значит уже через минут так двадцать-пятнадцать немцы подойдут вплотную. Иван, вздохнув полной грудью, поднялся из-за стола, натянул покрепче шапку. Там наверняка дубак такой, что хоть яйцами звени — русскому это всё на руку.       Минута.       В руках Ивана трёхлинейка была очень тонкой и длинной. Не удобно даже как-то. Но Брагинский стоял в ячейке рядом с своими. Бояться с солдатами совсем не стыдно, стыдно струсить и убежать.       Тридцать секунд.       Слышен рокот мотора и стук гусениц, слышна грубая немецкая речь, а сквозь буран смело можно рассмотреть тёмные очертания танков и мутные фигурки людей. Они знают, что русские ждут их, но не видят. Не видят. Людвиг делал ставку на танки и артиллерию, но если у русского будет хоть одно орудие, то пиши пропало.       Секунда.       Иван от волнения слишком сильно жмёт на курок. Он борется с самого рождения, но каждый бой переносит с теми же эмоциями, что и самый первый. Война дело такое — никогда не привыкнешь к постоянной эволюции и военным нововведениям. Сейчас эта секунда бесконечно долгая, затянутая, мерзкая от сладкого ожидания бойни. Сколько бы тёплых чувств Брагинский не испытывал бы к «маленькому», но враг не имеет права пройти тут. — К бою! — громко выкрикнул Иван.       Тут же незамедлительно раздался хлёсткий хлопок. Это явно было ружьё, в этой полутьме можно было увидеть яркий хвост пули и то, как она шьёт, словно мыло, корму танка, что шел с левого фланга самым первым. Уж тут-то и началась перестрелка. Иван чувствовал своё преимущество: солдаты технику командного боя знали и обучены были не абы где. Бой велся на расстоянии не более ста метров, но казалось, будто немцы всего в полушаге. — Под крест бейте, под крест! — негодовал Иван, когда расчёт бил только по механику. Башня-то вращается, пушка стреляет! — Центр, сто пятьдесят, фугас по команде!       В последний момент расчёт заметил, как все три танка с правого фланга и два с левого четко нацелились на их гнездо. «Поздно», — проносится в голове у стрелка перед тем, как его части раскидает по всему блиндажу. Иван после грохота метрах в пятидесяти от него больше не слышал хлёстких выстрелов ПТРД-шки. Но солдат явно начала одолевать паника. — Стоять! — русский выдернул одного из солдат, пробегающих по окопной линии. — Почему не работает ружьё, почему миномёты ещё не расчехлили?! — Так ведь… — солдат не успел договорить, как упал на землю от грохота рядом с ним. Танки работают, а между ними всего какая-то жалкая сотня. — У меня люди по флангам оборону держат, а в центре дырка!       Брагинский сильно хлопнул солдата по спине, отправляя на центральную линию, а сам продолжил стрелять. А танки всё шли, пехота стреляла без перерывов. Без перерывов. А точно ли тут меньше ста метров? Понятно, что больше, только потому, что движутся танки и люди почему-то невероятно долго. — Миномёты, меномёты… — тихо приговаривал русский и вновь целился. Пред глазами образы плывут, и странный гул нарастает в голове, что слышно только биение собственного сердца. Всего секундная слабость, и Иван уже теряет из виду немцев и их танки. Как будто и не было ничего. Одно поле, один снег, один буран.       Нет взрывов. Нет выстрелов. Нет лязга металла.       Иван встаёт во весь рост, оглядывается — пропали даже солдаты. И тут грянул взрыв, импульс которого жестко откинул Брагинского к стенке окопа. Земля усыпала светлую голову, руки хватались за окровавленные уши. В голове стоит звон. Иван осознаёт, что не слышит ничего, кроме него. — Ваня! Ванечка, пойдём домой, поднимайся, — тихий и очень нежный Оленькин голос прерывает звон. И так хотелось встать, распрямить плечи и, подскакивая, помчаться на голос. — Дерьмо! — громко выругался Людвиг, когда попытался разглядеть хоть что-то в бинокль. Всё заволокло снегом, видимость едва ли составляла двадцать метров. Немцы ориентировались только по внезапным вспышкам пороховых зарядов. Германия был уверен, что русский-то всё видит, всё слышит и всё знает. Это его земля, и воюет он исключительно по своим правилам. — Почему танки остановились? — спрашивает Людвиг у лежащего рядом с ним солдата. Тут высунулся из своеобразной бойницы и тут же лёг обратно. — Стреляют, герр… — Обер-лейтенант, — поправляет того Байльшмидт. — Кто стреляет? — Пушки.       Но помнится Людвигу, что у русского пушек не было. Ни одной. Но теперь они появились, когда танки Людвига всего в паре десятков метров. Немцы начинают нервничать.       Как же так?       Танки не двигались, многие горели, пехота просто отказывалась идти вперед, понимая, что погибнет. В этом снегу, смешанном с глиной, солдаты тонут, гибнут, разбавляя своей горячей кровью холодную русскую смесь. Такой ли ценой? Людвиг не хочет умываться кровью своих солдат, кровью своих мужчин, лучших в своём времени. Людвиг в растерянность — в нем борется две личности. Людвиг очень сильно сомневается в себе, но цель так близко, почти на ладони.       — Цель на одиннадцать в лесопосадке, заряжай осколочным.       С немецких позиций началась отчаянная стрельба из единственной пушки. Людвигу несложно было догадаться — Феличиано. Ему оттуда лучше видно, с каких позиций бьют русские. Но сам итальянец не понимал совершенно ничего. Недоумевал, когда снаряды, попадающие чётко по вражескому орудию, разрывались, не причиняя никакого вреда русским. — Что такое, Иван? — спрашивал у воображаемого собеседника Варгас. Пак бил звонко, не недостаточно сильно, чтобы вывести из строя хотя бы одно русское орудие. А может, и не в этом дело было?..       До Брагинского доносятся радостные крики сослуживцев, пальба, кажется, усилилась раз в десять. А голос Оленьки звучал всё так же нежно и плавно: — Ваня, идём, харчи стынут!       Иван поднимается, отряхивает голову от земли и глины. Озирается по сторонам и понимает, что обстрел идёт с тыла. Каждый выстрел его будит, как будто по башке ударяют тяжелым котелком. Наконец, русский просыпается. В ярости хватается за ружьё — он ощущает невероятный душевный подъём, его доставляют отступающие войска Людвига.       Советы сопротивляются так яростно и начинают праздновать такую громкую победу. Кто-то даже вылезает из окопов, но того разу настигает пуля. У немцев есть такие же преданные своим словам и Родине люди, которые считают отступление самым мерзким унижением.       Вдруг всё затихает. В воздухе только дымка и неясное ощущение истинной радости. Даже криков отступающего Вермахта не слышно. Иван оборачивается назад — никого. Как будто и не было никакой второй ударной с её батареями. А генерал Морозов? Иван бежит к крытому блиндажу, в надежде выловить генерала и взять с него объяснения. Но никого не находит, кроме мёртвых тел, которые приходится брезгливо перешагивать и обходить. А Морозов исчез. Исчез, буквально растворился в воздухе. — Варгас! — отчаянный крик терзает тишину. Людвиг тонет в жиже русской земли, скользит на оттаявшей глине. Он всматривается в лица павших и очень боится узнать в одном из них Феличиано. Байльшмидт зовёт итальянца, срывая голос.       Немец задыхается. Пушка, искорёженная прямым попаданием, лежит в нескольких метрах от своей позиции. Никто не отзывается. — Варгас! — вновь кричит Людвиг, но на этот раз очень хрипло и глухо. И на этот голос кто-то откликается порывистым стоном. И без рассуждений ясно.       Германия подбегает к паку почти на четвереньках. Его зовут по имени, громко стонет и плачет — это определённо Италия. Наивный мальчик. Людвиг находит итальянца, придавленного щитом пушки, вдавленного в рыхлую землю и мягкую глину. Людвиг и сам поскальзывается, падает, но всё равно ползёт. Он что-то приговаривает на немецком: не то проклятья, не то молитвы. Но что бы там не говорил немец, он тащил своего «друга» за грудки. Итальянец срывает горло от крика. Ему больно, а вытащить не получается. — Вытащи меня, Людвиг, — ноет Феличиано, — умоляю.       Байльшмидт рвёт себе все руки и мышцы, пытаясь приподнять эту жесть. Сапоги утопают в русской грязи, немец падает на колени, но вновь встаёт и рычит, пытаясь сделать с этим разорванным паком. — Ползи, — хрипит Людвиг, когда чуть-чуть приподнимает пушку за дуло.       И Италия ползёт, зарываясь пальцами в глину и снег. Германия больше не может; без сил падает на колени, и на него тут же наваливается Варгас. Феличиано утыкается ему в грудь, что-то щебечит между громкими всхлипами и крепко обнимает. Но и тут Германия даёт повод Италии восхищаться собой. Байльшмидт встаёт, поднимает за собой этого итальянского мальчика, замученного страхом и холодом, и несёт на руках, утопая по колено в крови, снегу и грязи. — Мы куда? — неуверенно спрашивает Варгас. — Назад. Отступаем, — голос немца звучит всё так же жестко, но итальянец знает, что в голубых глазах блестят слёзы обиды. Феличиано ещё не знает ничего об отступлении — перед ними цель слишком близко. — Нет, Германия! Надо… Надо наступать, мы победим! — итальянец как может вырывается из крепкой хватки немца, но он не сможет даже идти на раздробленных ногах.       Людвиг несёт своего боевого брата на руках, хотя сам весь в крови и грязи. Он отступает. Что он скажет брату? Что солдаты не подготовлены? Что танков мало? Что пуль и гранат мало? Нет. Людвиг скажет, что у русского есть три карты в рукаве — зима, мужество, и мёртвая армия.