Пигмалион

Сэнваль идет по длинному мало освещенному коридору, проходя мимо закрытых одинаковых дверей. Позади нее слышны тяжелые шаги, но девушка не оборачивается, прекрасно зная, кто следует за ней по пятам. Потупив взор, Сэнваль надеется лишь на одно, — она надеется исчезнуть прямо в этот же момент, потому что она понимает, что будет дальше, и это понимание заставляет ее желудок скрутиться в неприятном спазме. Она уже не пытается сбежать или вырваться силой, потому что знает, что из этого ужасного места нет выхода. Она застряла здесь. Да, она не хочет мириться с этим, но что ей еще остается делать? У нее нет сил бороться дальше. Кажется, что все кончено. И ее жизнь — в том числе. Сэнваль заставляют остановиться, грубо дернув за руку. Девушка зло шипит, вырывая руку из хватки того, кто все это время словно тень шел позади нее. Он кивает на дверь, перед которой они остановились, но Сэнваль не спешит заходить. До тех пор, пока очередной грубый толчок чуть ли не заставляет ее врезаться лицом в дверь. Сэнваль хватается за ручку и дергает ее только для того, чтобы ее лицо не оказалось впечатанным в дверь. Внутри комнаты, кажется, еще темнее, чем в коридоре. Стены кроваво-красного цвета — цвета, который Сэнваль так ненавидит. Точнее стала ненавидеть после того, как попала в это ужасное место. Почти сразу девушка замечает фигуру, расположившуюся на кровати прямо напротив двери. Заметив, что в комнату вошли, человек на кровати зашевелился. Сэнваль не может различить его лица, но ей этого и не нужно. Она уже знает, что видит этого человека один раз в жизни. В последнее время девушка старалась не вглядываться в лица, чтобы потом не помнить их, но все эти лица все равно продолжали являться ей в ночных кошмарах.  — Это она? — раздается низкий голос незнакомца. — А рыпаться не будет?  — Этому всегда есть решение, — другой голос из-за спины. Сэнваль осторожно оборачивается и видит, что мужчина что-то сжимает в руке. Приглядевшись, девушка понимает, что это шприц. Снова. Только не это. — Иди сюда. Сэнваль отступает к стене, но тут же чувствует крепкую хватку на своем запястье. Девушка пытается вырваться, кричит, но все тщетно. Они уже наловчились, их уже не удивить ее попытками сопротивляться. Они все знают, что делают. В следующую секунду Сэнваль чувствует острую боль в вене. А затем чьи-то руки тянут ее в темноту. Сэнваль просыпается в холодном поту. Девушка резко садится на кровати не в силах понять, проснулась она или все еще пребывает в этом ужасном кошмаре. Она часто дышит так, будто это ее последние вздохи перед смертью. Кошмарные картины из недавнего сна все еще проносятся перед глазами. Но больше пугает то, что этот сон — не выдумка ее искалеченного разума, а вполне реальные воспоминания из совсем не далекого прошлого, которое Сэнваль с радостью вычеркнула бы из жизни, стерла с концами и никогда бы не возвращалась к нему, но, к ее сожалению, сделать это было невозможно. Оно как вездесущая кара преследовало девушку во снах, подобных этому. В свете последних событий Сэнваль показалось, что она начала забывать весь этот ад, но, как оказалось, подобное не забывается. Сэнваль чувствовала, как ее буквально тошнило от этих воспоминаний. Она дотронулась до лица, нащупав мокрые дорожки от слез, и ей вдруг захотелось кричать. Она готова была биться об стену, лишь бы выбить из головы эту мерзость. Сэнваль будто снова оказалась в том борделе. Эти противные красные стены, эти темные комнаты, в которых ее ждала только боль. Сэнваль было больно только от одной мысли о том, что все это может повториться. Нет, она лучше умрет, чем снова окажется в этом богом проклятом месте. Сэнваль вскакивает с кровати и, все еще не до конца отойдя ото сна, на ощупь идет к двери и выходит в коридор. Мозг совсем не соображает, и девушка забывает о том, что на втором этаже тоже есть ванная, а ноги сами несут ее вниз. На лестнице Сэнваль чуть не спотыкается и, стараясь совладать с приступом паники, которая, казалось, взяла под контроль все ее тело, с трудом спускается в гостиную. Быстрее. Смыть это все с себя. Смыть этот кошмар, смыть эти воспоминания, смыть эту грязь. Сэнваль врывается в ванную, даже не закрывая за собой дверь. Она будто бежит от кого-то, пока не совсем осознавая, что этот «кто-то» — она сама, и все эти воспоминания, являющиеся ей в кошмарах, — часть ее жизни, от которой ей никуда не деться. Давящее, всепожирающее чувство безысходности накатывает на девушку, когда она понимает, что ей не удастся избавиться от этих мыслей, не удастся забыть этот ад. Но она все равно открывает кран и наклоняется над раковиной, хлеща по лицу ледяной водой. Просыпайся. Вернись. Забудь. Пожалуйста, очнись. Очнись. Мысли путаются. Ледяная вода не приводит в чувства. Она всего лишь заставляет Сэнваль шире открыть глаза. И окончательно понять, что все приснившееся — горькая правда, которая будет преследовать девушку, скорее всего, до конца жизни. Сэнваль не волнуют ни пряди волос, неприятно липнущие к лицу, ни насквозь промокшая футболка, она хочет только одного — отмыться от этой грязи, въевшейся в ее кожу, проникшей до костей, ставшей частью ее существа. Она пожирает, оскверняет, как клеймо, выжженное на теле. Клеймо, которое ничто не способно вывести, смыть, уничтожить. В конце концов Сэнваль сдается, опускаясь на пол и опираясь спиной на стойку под раковиной. Ее бьет крупная дрожь, руки трясутся, а сердце колотится как бешеное, будто девушка только что пробежала стометровку. Сэнваль хватается за волосы, чуть ли не вырывая их. Не думай. Хватит думать! Забудь. Уйди прочь из моей головы! Бесполезно. Все бесполезно. Сэнваль чувствует, как медленно подступает приступ истерики. Ей хочется смеяться от собственной глупости, но вместо этого из глаз с новой силой льются слезы обиды. На себя, на всех окружающих. На этот чертов жестокий мир, который так несправедливо заставил ее страдать и побывать в аду при жизни, превратив ее жизнь в ад на целый месяц. Сдавленный всхлип вырывается из горла. Сэнваль хочет исчезнуть, раствориться, сделать все, что угодно, лишь бы не чувствовать этой проедающей насквозь боли и отвращения от самой себя. Шаги. Совсем близко. Сэнваль плевать. Она с трудом различает мутный силуэт, появившийся в дверном проеме. За ней пришли? Снова? Когда ей казалось, что все закончилось, ее хотят заставить пройти через весь тот кошмар опять?  — Сэнваль? — голос, приглушенный из-за воды, льющейся прямо над головой. — Что с тобой? Она не может ответить. Даже если бы хотела, не смогла. Язык не подчинился бы ей, как и все остальные части тела. Какая-то непонятная судорога объяла все тело так, что Сэнваль была не в силах пошевелиться. Девушка сама не понимала, что с ней происходит. Неужели это все кошмар так действует на нее? Неужели она настолько боится повторения всего того ада, что даже случайная мысль, случайное воспоминание об этом делает ее настолько уязвимой? Шаги стали ближе. Кто-то опустился прямо перед ней, но из-за мутной пелены, застелившей ее глаза, Сэнваль не могла разглядеть его лица. Где-то в глубине помутненного сознания Сэнваль понимала, что это Чонгук, но ей было настолько хреново, что она даже не могла должным образом отреагировать на его появление. — Какого хрена ты тут делаешь? — его голос словно вихрь врезался в давящую тишину, нарушаемую только звуком льющейся воды. — Сэнваль? Видимо, девушка выглядела настолько плохо, что в обычном бесстрастном тоне Чонгука в конце концов проступили нотки беспокойства. Он волнуется за нее? Смешно. Чонгук потянулся к ней, собираясь убрать мокрые пряди волос, липнущие к ее лицу. Но Сэнваль дернулась так, что чуть не ударилась головой о край раковины. Руки. Снова эти руки, причиняющие так много боли. Ни сколько физической, сколько моральной. Рвут одежду, оскверняют, пачкают, оставляют на коже свои мерзкие отметены. Она не может позволить снова пометить себя, не может позволить этой скверне пробраться к себе под кожу. — Сэнваль, что с тобой? Это же я, — Чонгук с недоумением хмурится, уже даже не скрывая своего волнения. Знаю. Знаю, что ты, но ничего не могу с собой поделать. Эти руки из сна преследуют меня. Они хотят забрать меня обратно. Туда. В этот ад. Помоги мне. На глазах вновь выступают слезы, и Сэнваль уже не пытается сдерживать сдавливающие горло всхлипы. Истерия стала слишком сильной. А она слишком слаба для того, чтобы сдерживать свои эмоции так долго. Она достаточно страдала. Теперь она может позволить себе быть слабой, ибо сил двигаться дальше катастрофически не хватает. Чонгук с искренним удивлением смотрит на девушку и не может придумать ничего другого, кроме как притянуть ее к себе и сжать в крепких объятиях. Сэнваль инстинктивно дергается, но потом бросает всякие попытки вырваться и тихо всхлипывает, уткнувшись в его плечо. Его футболка пропитывается водой. И ее слезами. Гук впервые видел, как Сэнваль плачет. И ему эта картина совсем не доставляла удовольствия. — Я не хочу туда, — вдруг раздается ее охрипший от рыданий голос. — Не хочу обратно, — Сэнваль цепляется за Чонгука как за последний вдох перед тем, как утонуть, как за единственное спасение. Сминает его футболку, царапая кожу под ней, но Гуку плевать, ведь эта боль — ничто по сравнению с тем, что чувствует Сэнваль. — Не дай им забрать меня снова. — Успокойся, — Чонгук неловко гладит девушку по мокрым волосам. — Никто тебя не заберет. — Этот ад преследует меня. Я схожу с ума, Чонгук, схожу с ума, — слова полные нестерпимой боли, которую Гук буквально чувствует кожей. — Они сломали меня. Забрали все, что было… Чонгук распахивает глаза, наконец, понимая, что девушка говорит совсем не о детдоме. Ее трясет. Ужасно сильно, поэтому Чонгук крепче обнимает ее, надеясь таким образом уберечь от всего. От этого мира. — Я лучше умру, чем снова попаду в этот, в этот… — у Сэнваль не хватает сил выговорить это слово. — Послушай меня, — Чонгук чуть отстраняется, все-таки убирая пряди с лица Сэнваль и заглядывая ей в глаза. — Пока ты со мной, тебе ничего не грозит. Тебе нечего бояться. Никто не тронет тебя. Я не позволю. Зачем ты это говоришь? Разве это ты, Чонгук? Разве ты бы раньше сказал ей подобное? Что с тобой происходит? Что заставило тебя волноваться о ней? Почему тебе больно смотреть на то, как она плачет? Этого не должно было произойти. Но это происходит. И, кажется, уже слишком поздно для того, чтобы это предотвратить. «Я знаю, кто такая настоящая Мин Сэнваль. Я видел ее настоящую — испуганную девчонку, по воле судьбы вынужденную выживать в ужасных условиях. И когда я узнал ее, я сказал себе, что должен защитить ее. Должен, потому что у нее нет никого, кроме Юнги… И меня». Кажется, Чонгук тоже видел настоящую Мин Сэнваль. И ему совсем не понравилось то, что он увидел. Теперь Гук отчасти понимал Чимина, понимал его желание защитить Сэнваль и оградить ее от всех опасностей. Она все время носила маску, пыталась выглядеть сильной, говорила, что ей плевать на свою жизнь и на всех вокруг. Это все обман, ложь. Ведь она тоже человек, как и все. Она тоже чувствует боль. Она боится. Девушка смотрит на него широко распахнутыми глазами, но Гук не может увидеть ее эмоций. Верит ли она ему? Навряд ли, но она однозначно не ожидала услышать этих слов. Мокрые дорожки от слез блестят на ее щеках, и Сэнваль выглядит совсем как заплаканный ребенок, который потерялся в этом огромном мире, а Чонгук стал ее последней надеждой на спасение. Чонгук без лишних слов и предупреждений аккуратно подхватывает Сэнваль на руки, так что девушка даже не успевает возразить. Парень всем телом чувствует, как она дрожит. Сэнваль неосознанно обхватывает его шею и утыкается носом ему в грудь. Чонгук чувствует ее теплое дыхание, и ему становится спокойно на душе. Спокойно от того, что она рядом. Чонгук, не думая, несет девушку в свою спальню, — туда, куда не пускал никого постороннего, в место, в котором он чувствует себя спокойно, в безопасности. Ни одна из тех девушек не оставалась там, не ночевала в той постели, в которую сейчас Гук так бережно опускает Сэнваль. Второй раз за последнее время она нарушает его личное пространство. Но почему? Почему именно она? Чонгук не мог ответить на этот вопрос. Не сейчас. Сэнваль обхватывает себя руками, сжимаясь в маленький комок. — Х-холодно, — еле слышно бормочет она, и Чонгук без слов накрывает ее одеялом. Он знает, что должен уйти. Знает, что не может позволить себе остаться, но его нутро требует совершенно обратного. Он не может оставить ее одну. Не может бросить ее вот так. Поэтому Гук, забыв обо всех запретах на свете, ложится рядом с Сэнваль и осторожно обнимает ее, прижимая к себе, надеясь, что ему удастся согреть ее. Девушка молчит, уткнувшись лицом ему в грудь. Чонгук снова чувствует этот свежий запах мяты, зарываясь в ее мокрые волосы, и ему хочется вдыхать его снова и снова. Через какое-то время Сэнваль перестает дрожать, согреваясь в крепких объятиях Чонгука. Она постепенно приходит в себя. Ей уютно. Она чувствует себя защищенной здесь с ним. Ей хочется верить ему, и она почти верит. Кошмар отступает, и Сэнваль чувствует какое-то невероятное облегчение, сосредоточенное в руках Гука, так нежно, но в то же время крепко держащих ее. Девушка будто просыпается ото сна, когда понимает, что находится в объятьях Чонгука, в его спальне, в его постели. В которую он сам ее положил. — Спасибо, — шепотом, надеясь, что Гук не слышит ее, говорит Сэнваль. Но он слышит. И что-то непонятное, давящее и странное начинает теплеть в груди. Будто в легких расцвел целый сад. Целый сад, в котором витает свежий аромат мяты. Вскоре дыхание Сэнваль становится размеренным, и ее тело расслабляется в руках Чонгука. Она уснула. Но вот Чонгуку было совсем не до сна. Он наблюдает за ней. Смотрит на то, как подрагивают ее ресницы во сне — теперь уже спокойном. Наблюдает за тем, как равномерно вздымается ее грудь. Разглядывает трещинки на приоткрытых губах, которые было так приятно целовать буквально пару дней назад. Он смотрит на нее и понимает, что слишком привык к ней за это время. Слишком много он вложил в нее и достаточно узнал о ее мире, в то же время сделав ее частью своего. Гук понимает, что не может отдать ее Чимину. Или кому-то другому. Как он может позволить отобрать ее у него вот так? Она нужна ему. Она стала нужна. В мыслях что-то щелкает. Бред. Забудь. Не думай об этом. Ты не можешь, иначе сам подпишешь себе смертный приговор. Это не стоит того, чтобы жертвовать всем, что у тебя есть. Это странное чувство привязанности, которое ты еще не понимаешь до конца, не стоит того, чтобы проиграть Джину. Разум и сердце Чонгука сходятся в немой битве. Если тебе недостаточно этих аргументов, вспомни о Кёнджу. Ты недостаточно страдал из-за нее? Разве не ты утверждал, что не сможешь больше полюбить никого, кроме нее? А кто сказал, что я полюбил Сэнваль? Это не может случиться. Вообще. Чонгук просто привык к ней. Просто привык к ее присутствию, голосу и запаху. С ней его дом перестал пустовать. С ней он больше не чувствует себя одиноким. Человеку нужно всего лишь двадцать один день, чтобы привыкнуть к чему-то. Она — всего лишь привычка. Его привычка. Чонгук сам не замечает, как проваливается в сон, все еще прижимая Сэнваль к себе, будто боясь, что она может внезапно раствориться в его руках. Сэнваль открывает глаза, когда часы показывают около одиннадцати утра. Девушка сладко потягивается и трет глаза, прогоняя остатки крепкого сна. И только затем Сэнваль оглядывается и привстает на кровати, удивленно моргая и не до конца понимая, где она находится. В мыслях всплывают события сегодняшней ночи, и девушка с ужасом осознает, что все это ей не приснилось. Чонгук действительно вчера принес ее в свою комнату и заснул с ней. Она прекрасно помнит это. Его голос, его прикосновения, его объятья не были сном. Но самого Гука уже не оказалось рядом. Он исчез как самое настоящее сновидение. Сэнваль так и не нашла Чонгука. Признаться, она радовалась тому, что его не оказалось дома, ведь она бы точно не смогла смотреть ему в глаза после произошедшего. Как она могла позволить себе расклеиться при нем? Как могла позволить ему увидеть свои слезы? Девушка не понимала, что на нее нашло, но ей было ужасно неловко за свое поведение не только перед Чонгуком, но и перед самой собой. Это был первый кошмар за долгое время. Раньше подобное случалось чаще. Последствия этих кошмаров были известны лишь Хосоку, от остальных девушка старалась тщательно скрываться, и у нее получалось до этого момента. Но несмотря на эти обстоятельства, все утро Сэнваль думала только об одном: о том, почему Чонгук вдруг решил проявить совершенно не присущую ему заботу по отношению к ней. С того самого момента, как он поцеловал ее, они толком и не разговаривали, избегали друг друга как дети, а что изменилось теперь? Неужели Гуку стало жаль Сэнваль? Иначе как можно объяснить то, что он на собственных руках отнес ее в свою комнату и уснул рядом с ней? Это было совсем не похоже на Чонгука. Но другая мысль настораживала Сэнваль гораздо больше, чем странное поведение парня — ей понравилось засыпать в его объятьях. Она чувствовала себя защищенной рядом с ним. Ей нравилось вдыхать запах его кожи и ощущать его тепло. Кажется, Сэнваль начала понемногу сходить с ума, раз позволяет себе такие мысли. Но долго ли еще ей удастся врать самой себе? Мирное и спокойное утро Сэнваль испортил всего лишь один телефонный звонок.  — Доброе утро, — Сэнваль даже через динамик телефон чувствует язвительную усмешку Джина, с которой он обычно разговаривает с ней. И не только с ней — со всеми. — Как спалось?  — Было доброе до того, как ты позвонил, — язвит Сэнваль. — Чего надо?  — Ну-ну, зачем же так грубо? — глумится Сокджин. — Я видел спектакль, который ты устроила сегодня ночью. Постаралась на славу.  — Жизнь твоя — спектакль. А я не притворялась, — фыркает Сэнваль, чуть понизив голос.  — Еще лучше, — торжествует Джин. — Тебе даже притворяться не приходится для того, чтобы завоевать сердце нашего Чонгука.  — Прекращай.  — Если будешь продолжать в том же духе, у меня создастся впечатление, будто ты действительно сможешь влюбить в себя Гука, — смешок на другом конце провода. — Так что старайся дальше…  — В смысле? — Сэнваль прерывает Джина. — Я сделала как ты хотел. Он поцеловал меня. Что тебе еще надо?  — Кого ты хочешь удивить этими детскими приемчиками? Вы, что, в средней школе учитесь? Если да, тогда поцелуй вполне сойдет, но в твоем случае мне нужны немного другие доказательства.  — Я не поняла, тебя головой приложили, что ты все забыл или что? — возмущается Сэнваль. — Ты сказал, что…  — А с каких пор ты стала диктовать мне условия? — Джин не дает девушке договорить. — Ты будешь делать то, что я скажу. И я говорю тебе…  — А может хватит мной командовать? — не выдерживает Сэнваль. — Я не твоя марионетка!  — Правда так считаешь? — ухмылка. — Если да, то можешь попрощаться со своим братцем.  — Иди к черту! Только попробуй тронуть Юнги, — рычит Сэнваль.  — Не трону, если будешь делать так, как я сказал, — тон Джина в мгновение ока превращается из насмешливого в серьезный. — Я просто позвонил напомнить: знай свое место, Мин Сэнваль. И не пренебрегай моим терпением, — гудки раздались прежде, чем Сэнваль успела снова возмутиться. Сэнваль за свою недолгую жизнь ненавидела многих людей: директора Кана, который никогда не упускал момента сделать ее и так несносную жизнь еще хуже, своих родителей за то, что бросили их с Юнги на произвол судьбы, своих сверстников, которые не пренебрегали шансом унизить ее, Намджуна, который превратил ее жизнь в настоящий ад на целый месяц, но больше всех них Сэнваль ненавидела только Ким Сокджина. Более высокомерного, уверенного в себе и самодовольного придурка нужно было еще поискать. Даже Чонгук по сравнению с ним казался ангелом во плоти. Особенно в свете событий сегодняшней ночи. Больше всего в Сокджине бесило то, что он был способен полностью контролировать действия Сэнваль, самым наглым образом шантажируя ее свободой Юнги. А Сэнваль терпеть не могла, когда ее контролируют. Но еще больше Сэнваль не выносила осознавать, что единственному близкому ей человеку грозит опасность, которую только она одна может предотвратить. У Сэнваль не было выбора, кроме как подчиниться Джину, поэтому девушка молила всех богов, чтобы все это закончилось как можно быстрее. Ей всего лишь нужно переспать с Гуком. Она ведь делала это много раз. Точнее ее заставляли это делать. С другими. Не с ним. А чем он отличается от них? Что в нем особенного? Почему она не может просто взять и сделать то, что должна? Чего она медлит? Сэнваль не знает. От мыслей девушку отвлек снова зазвонивший телефон. Сэнваль раздраженно схватила его и, не глядя на экран, уверенная в том, что это опять Джин, ответила на звонок.  — Ну что еще?  — Йа, я только позвонил, а ты уже огрызаешься? Что с тобой не так? — рассмеялся Чимин на другом конце. Услышав голос Пака, Сэнваль чуть успокоилась и выдохнула с облегчением.  — А, это ты, Чим-Чим… Прости, — она устало потерла лоб и присела на диван.  — А ты ожидала услышать кого-то другого?  — Не совсем… Ты что-то хотел? — постаралась перевести тему девушка.  — У тебя ведь сегодня выходной? — чуть помолчав, спросил Чимин и, не дожидаясь ответа Сэнваль, продолжил: — Я тоже взял отгул. Хочу съездить в Хечжон. Решил спросить, не хочешь составить мне компанию? — Хечжон? Где это вообще? — с недоумением спросила Сэнваль.  — Около часа на электричке. Сегодня выпал снег, а там красиво зимой. Мы всегда ездили туда с семьей, когда я был младше, — объяснил Чимин. — Поехали, я накормлю тебя самым лучшим чанчжамёном в твоей жизни. Девушка задумалась, выглянув в окно. На улице за ночь действительно все замело, и снег белым покрывалом лежал на земле, слепя глаза своим сиянием. Выглядело на самом деле красиво. Может, Сэнваль действительно стоило отвлечься от тяжких мыслей и забыть о сегодняшнем кошмаре, съездив с Чимином? Тем более Пак был тем единственным, помимо Юнги, человеком, с которым Сэнваль было комфортно вместе.  — Ладно, поехали, — с тяжелым вздохом согласилась Сэнваль.  — Отлично, зайду за тобой через час.  — Что у тебя с лицом? — нахмурился Хосок, опускаясь напротив Чонгука, сидящего за столом в своем офисе в клубе. — Ты как будто просроченного удона наелся и теперь думаешь о тщетности бытия, — усмехается парень, но, замечая, что Гук никак не реагирует, задумчивым взглядом продолжая пялиться куда-то в стену, Хосок мгновенно становится серьезным. — Что случилось? — но даже на этот вопрос Чонгук промолчал. — Йа, где твое уважение к старшим? Хватит меня игнорировать, когда я с тобой разговариваю! — Хосок попытался сделать свой тон более грубым, но вышло в принципе как обычно. Но зато это подействовало. Чонгук, наконец, оторвался от разглядывания стены, и перевел отсутствующий взгляд на хёна.  — Ничего особенного, — отмахнулся парень.  — Ну да, ты, видимо, от балды решил заняться разглядыванием стены, — Хосок закатил глаза, тем самым показывая свое раздражение. Чонгук недовольно цокнул языком и снова отвел взгляд. — Слушай, — Чон с подозрением прищурился, — ты случаем не о Мин Сэнваль задумался? Услышав это имя, Чонгук мгновенно насторожился и тут же понял свою оплошность и хотел было принять свой обычный бесстрастный вид, но было уже поздно: Хосок заметил переменившееся выражение его лица и приглушенно хмыкнул.  — С чего ты взял? — Гук уже понял, что просто так от Хосока теперь не отделаться, поэтому с сокрушенным видом откинулся на спинку кресла и посмотрел на друга.  — Да у тебя буквально на лице написано: «Я проиграл Ким Сокджину», — Хосок выглядел как никогда серьезным.  — Не утрируй.  — Чонгук, прекращай отрицать очевидное. Ты думаешь о ней, а это уже плохо, — чуть повысив голос, сказал Хосок. Казалось, эта ситуация действительно ему не нравилась. — Что у вас произошло? Чонгук молчит, не отрывая взгляда от Хосока, при этом он кажется другу совершенно отстраненным. Гука будто не было здесь вовсе. Он витал где-то в своих мыслях, далеко от этого места. В принципе так и было. С той минуты, как он открыл глаза и обнаружил у себя в кровати Сэнваль, свернувшуюся клубком в его руках и прижимающуюся к нему как беззащитный котенок, мысли о ней и обо всей этой ситуации не покидали его ни на секунду вплоть до этого момента. И Хосок, знавший его достаточно хорошо, сразу прочитал это по его лицу. — Кажется, ей приснился кошмар, — вдруг выдает Чонгук, смотря куда-то сквозь Хосока. Тот не отрывает от друга внимательного взгляда. Гук достает сигарету и закуривает, предлагая Чону.  — Думаю, я даже знаю какой, — говорит он, прищурившись и принимая сигарету. Чонгук смотрит на друга, слегка нахмурившись. — Ей часто снились кошмары после того, как я вытащил ее из борделя. Это нормально после того, как тебя на протяжении месяца беспрерывно тра…  — Хватит, — прерывает Хосока Гук. — Не хочу об этом слышать.  — Чонгук…  — Что «Чонгук»? Что? — не выдерживает Гук, повышая голос. — У меня все под контролем, ясно? Прекрати смотреть на меня так, как будто я тебе должен.  — Я вижу, как у тебя все под контролем, — усмехается Хосок и после недолгой паузы продолжает: — Никогда бы не подумал, что ты можешь влюбиться в…  — Я не влюбился в нее! — яростно отрицает Чонгук. — Я просто… хочу ей помочь.  — Странно. Раньше ты этого не хотел, — Хосок с невинным видом пожимает плечами.  — Раньше я не знал ее, — огрызается Гук. — И, вообще, я виноват перед ней, — после этой фразы Хосок чуть не поперхнулся воздухом и посмотрел на Гука округленными от удивления глазами. — Назвал ее шлюхой пару дней назад.  — Что, так и сказал? — Хосок выгнул бровь, не зная, как реагировать на такие подробности.  — Не совсем, — Чонгук тяжело вздохнул. — Я поцеловал ее и…  — Ты что сделал?! — Хосок вскочил с места, чуть не уронив кресло, в котором сидел.  — Ты оглох, хён? — раздраженно бросил Чонгук. — Да, я поцеловал ее. Она разозлила меня.  — А ты, что, целуешь всех, кто тебя злит? Странно тогда, что ты до сих пор Намджуна не засосал, — язвит Хосок. — Ты в своем уме, Чонгук?  — Это ничего не значит. Всего лишь мелочь. Я просто поставил ее на место.  — Чонгук, осталось пару недель до юбилея твоего отца, — качает головой Хосок. — Ты действительно хочешь все запороть в самом конце? Ради этого ты потратил на всю эту хрень полтора месяца, ради этого ты из кожи вон лез, чтобы выиграть, и в итоге сдаешься прямо перед гребаным финишем?  — Блять, Хосок, не говори так, будто я и она…  — Так и будет, Чонгук, — Хосок не дает Гуку договорить, продолжая за него. — Сейчас ты целуешь ее, а завтра что? Трахнешь? Отлично, так держать. Я уверен, что секс с бывшей шлюхой стоит того, чтобы проиграть гребаную долю в компании.  — Не называй ее так, — Чонгук в мгновение ока становится серьезным.  — Ты теперь ее и защищаешь! — Хосок всплеснул руками.  — Если ты такой умный, может, тогда скажешь, что мне делать? — Чонгук агрессивно тушит сигарету в пепельнице. Хосок тоже тушит сигарету и смотрит на друга, не отрывая взгляда.  — Просто забей. Игнорируй все это дерьмо. Потерпи еще пару недель — и все это закончится, Гук. Ты получишь свою долю, а Джин останется ни с чем. Ты же этого хотел. Чонгук задумывается. Он хотел этого? Да, он хотел компанию. Точнее его мать хотела, чтобы он получил ее. А он просто обещал. Обещал, что выполнит ее последнюю волю. И он должен был. Он не мог не выполнить — такого была сущность Чонгука. Но разве это — то, чего он хочет? Клуб всегда был его спасением от этой рутины, от вечного давления его отца. Ему действительно нравилось иметь свое дело. Но дело это вовсе не заключалось в компании. Тогда зачем он все это начал? Только ради обещания? Скорее всего, так и есть. В последнее время Чонгука все чаще посещали странные мысли по этому поводу, и он все больше путался в них. Только сейчас Чонгук понял: его жизнь поменялась, как только в ней появилась Сэнваль. Совсем не потому, что Джин поспорил с ним и не потому, что он вернулся из Америки обратно на родину. Все эти странные вещи, происходящие с ним, весь этот бред из-за нее. Она как вихрь ворвалась в его жизнь без спросу, и у него просто не было выбора кроме как принять эту девчонку и научить ее манерам. Но Гук и сам не заметил, что по мере того, как он учил ее, он и сам многому научился у нее. В который раз Чонгук поймал себя на мысли, что размышляет о Сэнваль как о части своей жизни, как о ком-то, без кого его жизнь не была бы такой, какая она есть сейчас. И как он сможет отпустить ее после всего этого? Что будет, когда она уйдет из его дома, и он вновь опустеет? Чонгуку совсем не хотелось думать об этом. Ему просто стоит прислушаться к Хосоку. Потому что так нужно. Потому что он не может совершить ошибку. Как это было с Кёнджу. Чувства уже принесли ему неимоверное количество боли даже после того, как Чонгук отпустил их. Он просто не может позволить себе быть слабым снова. Ведь любовь — это слабость. Так всегда говорил ему отец. И это, пожалуй, единственный его совет, которому Чонгук хотел следовать.  — Чонгук, — Хосок силком вырывает друга из собственных мыслей, обеспокоенно оглядывая его. Он действительно переживает. Гук знает это, но ничего не может поделать с собой, — ты просто привык к ней, ладно? Ты забудешь о ней, как только все это закончится, — это было вовсе не утверждение. Хосок будто просил друга не делать глупостей.  — Знаю, — выдавил из себя Чонгук и отвернулся, закуривая очередную сигарету.  — Охренеть! — Сэнваль смотрела перед собой широко распахнутыми глазами и не могла поверить тому, что видела. Они с Чимином стояли на холме, с которого перед ними открывался прекрасный вид: горы, покрытые лесом, деревья в котором уже надели белые шапки. Снег, покрывающий все пространство перед ними, сиял до боли в глазах, но Сэнваль даже сощуриться не смела — хотела запомнить всю эту красоту. Заснеженные верхушки гор прятались в тяжелых тучах, которые, казалось, вот-вот упадут на землю, отчего создавалось впечатление, будто до неба можно дотянуться рукой. Сэнваль завороженно оглядывала всю эту картину не в силах описать своего восторга. Чимин, стоящий рядом, смотрел на девушку с легкой улыбкой на губах. Она выглядела как ребенок, впервые оказавшийся в парке развлечений, и совсем не была похожа на себя обычную.  — Нравится? — спросил Пак, когда Сэнваль вдоволь налюбовалась видом.  — Это чертовски красиво, — выдохнула девушка, и из ее рта вырвался небольшой клуб пара. Было морозно, на удивление не так холодно, как предполагала Сэнваль, когда собиралась в эту поездку. Правда ехать пришлось больше часа так, что у Сэнваль зад начал побаливать и она принялась жаловаться Чимину, на что тот лишь рассмеялся. Но, признаться, это стоило того. Сэнваль за свою жизнь не бывала нигде, кроме Сеула, в котором она даже дальше своего района не уходила, а тут такое. В глубине души девушка была благодарна Паку за то, что он вытащил ее из дома и привез сюда.  — У нас с семьей даже был дом здесь. Мы часто праздновали тут новый год, а летом просто приезжали отдохнуть, — принялся рассказывать Чимин.  — А сейчас чего не приезжаете? — искренне полюбопытствовала Сэнваль.  — У матери и отца нет времени из-за работы. Да и я с тех пор, как закончил университет, мало где бываю. Поэтому мы продали дом, чтобы не пустовал, — пожимает плечами Чимин. — Чонгука мы тоже брали с собой. После смерти матери ему нужно было развеяться, поэтому он почти стал членом нашей семьи — так много времени он с нами проводил.  — И чего это вдруг ты решил поностальгировать? — хмыкнула Сэнваль, вновь устремляя взгляд на прекрасный вид перед ней.  — Мне показалось, что тебе могло бы здесь понравиться, — пожимает плечами Пак.  — Здесь правда красиво, — соглашается Сэнваль. — А, может, я говорю так, потому что нигде не была, кроме своего вонючего детдома. Чимин приглушенно смеется.  — Нет, я считаю, что это действительно одно из самых красивых мест во всей Корее. У меня с ним связано много счастливых воспоминаний.  — Навряд ли я тебя пойму, — вздыхает Сэнваль. — У меня в жизни не было счастливых моментов в принципе. Мою жизнь и жизнью назвать сложно, и… Ай, ты чего делаешь?! — возмутилась Сэнваль, когда в ее спину прилетел снежок, слепленный Чимином.  — Как чего? Ты же сказала, что у тебя не было счастливых моментов. Вот я их и создаю, — смеясь, выдал Чимин, лепящий уже второй снежок. Сэнваль посмотрела на него с недоумением, а потом в ее глазах загорелся детский задор. — Ну сейчас ты у меня получишь! — Сэнваль тут же тоже принимается лепить снежок, совсем позабыв, что у нее даже нет перчаток. — Такой счастливый момент тебе создам — точно до конца жизни не забудешь!  — Попробуй догони сначала! — в Сэнваль прилетает еще один снежок. Она выпрямляется, стряхивая с куртки остатки снега, и испепеляющим взглядом смотрит на Чимина, который уже нашел себе убежище и выглядывает из-за ближайшего дерева. Не успевает парень нарадоваться своей маленькой победе, как в него летит ответный снаряд. Сэнваль оказывается на удивление меткой и попадает Паку прямо в лицо, отчего нос и щеки у него тут же заливаются краской. Девушка смеется и, не теряя времени, снова наклоняется, чтобы слепить очередной снежок. Но когда она выпрямляется, Чимина уже нигде не видно, и следующий снаряд снова прилетает ей в спину.  — Нечестно! — ноет Сэнваль, в этот раз промахиваясь мимо гогочущего Чимина. За этим занятием они провели ближайшие полчаса. Сэнваль почувствовала себя ребенком. Хоть у нее и не было настоящего детства, ей наконец удалось понять, каково это — на какое-то время вернуться в безмятежные времена, где ты забываешь обо всех своих проблемах и обязанностях. Сэнваль была по-настоящему благодарна Чимину за эту возможность — ощутить хоть немного искренней радости и забыться, отойдя от успевшей уже осточертеть реальности. Особенно это было уместно в последнее время: когда ненужные мысли так и норовили разорвать голову. Сэнваль даже не заметила, что в скором времени ее руки превратились в настоящие ледышки. Еще немного — и, кажется, она перестанет вообще их чувствовать. Девушка обернулась в поисках Чимина, решившего в очередной раз засесть в укрытии, и вскрикнула, когда кто-то неожиданно толкнул ее сзади и повалил прямо на снег. Сэнваль, сгруппировавшись, вцепилась в Пака, и они стали похожи на цветной снежный ком, катающийся в снегу, который остановился только, когда Сэнваль оказалась сверху, с победным видом прижимая Чимина к земле и лишая его возможности пошевелиться.  — Ладно-ладно, сдаюсь! — смеясь и отплевываясь от снега, попавшего в лицо, воскликнул Чимин.  — Тьфу ты! То же мне — еще полицейским называется. Тебя победила девчонка, — Сэнваль тоже уже не сдерживала улыбку, сияющую на ее раскрасневшемся лице.  — Я поддавался! — Чимин обиженно надул щеки, за что снова получил снежный душ от Сэнваль.  — Так я и поверила! — фыркнула Сэнваль, получая от Чимина обиженный взгляд, который вызвал у нее улыбку. Пак сам сейчас был похож на ребенка, не наигравшегося в детстве, и ей стало комфортнее от мысли о том, что она не одна такая.  — Ты замерзла, — Чимин тут же посерьезнел, когда заметил покрасневшие от холода руки Сэнваль. Девушка лишь махнула рукой, которую Пак тут же схватил и поднес ко рту, обдавая ладонь Сэнваль своим теплым дыханием. Сэнваль удивленно распахнула глаза, наблюдая за тем, как Чимин согревает ее ладони, сжимая их в своих холодных руках. Она смущенно отвела взгляд, чтобы не встречаться со взглядом Пака, полным какой-то непонятной ей заботы.  — Все в порядке, — выдавила из себя девушка, выдергивая ладони из нежной хватки Чимина и собираясь уже встать, но парень не позволил ей этого сделать, повалив ее на снег и поменявшись с ней местами, теперь нависая прямо над Сэнваль — в нескольких сантиметрах от ее лица. — Чего творишь?  — Подожди, — выдохнул Чимин, глядя девушке прямо в глаза, отчего ей стало немного не по себе. — Слушай, Сэнваль, ты не задумывалась о том, что будешь делать после того, как вся эта история с Чонгуком закончится? — вдруг спросил Пак непривычно серьезным для него тоном.  — Как что? Заживу припеваючи с Юнги в новой квартире с деньгами, которыми Чонгук возместит мне мой моральный ущерб, — усмехается Сэнваль, но ее слова вовсе не вызывают у Чимина улыбку.  — Когда все это закончится, может, попробуем…  — Что? — не дослушав Пака, Сэнваль тут же настораживается, прокручивая в голове худшие предположения.  — Я хочу быть с тобой, — выдает Чимин с совершенно безмятежным выражением лица, заставляя Сэнваль заныть от безысходности.  — Ты опять за свое? Я, что, слишком сильно тебе приложила?  — Прекращай. Я же серьезно, — Чимин выглядит обиженным.  — Что ты нашел во мне? — искренне недоумевает Сэнваль, выгибая бровь.  — Не знаю, — пожимает плечами Пак. — Может, душу? «Уверена, ты не говорил бы так, если бы знал, что я месяц провела в месте, где от моей души не осталось ничего, кроме ран», — пронеслось у Сэнваль в голове, но озвучивать свои мысли девушка, естественно, не стала.  — Только попробуй меня зафрендзонить, и я запру тебя в участке, — смеется Чимин, стараясь развеять неловкость, повисшую между ними. — Вообще, давно пора внести статью о френдзоне в уголовный кодекс. Такие страшные люди должны быть наказаны по закону!  — О, айгу, я даже ничего еще не сказала, а ты уже меня за решетку сажаешь, — фыркает Сэнваль. — Сам-то не лучше этих страшных людей! Чимин вновь улыбается и, наклоняясь к Сэнваль, аккуратно, почти невесомо касается губами ее разгоряченного лба. Девушка замирает, не смея даже вздохнуть, и расслабляется только, когда Пак встает и протягивает ей руку, помогая подняться следом. Недолго думая, Чимин стягивает с себя шарф, накидывает его на Сэнваль и обматывает вокруг ее шеи. Девушка не возражает, лишь молча наблюдая за его действиями. Она только сейчас поняла, что действительно замерзла и лишний предмет одежды ей точно не помешает. Затем Пак берет ее за руку и прежде, чем Сэнваль успевает возразить, тащит в неизвестном направлении.  — Черт, это безумно вкусно! — восклицает Сэнваль, уплетая горячий чанчжамён за обе щеки. Чимин лишь смеется, наблюдая за девушкой. — Чего пялишься? Ешь, у тебя вон лапша уже слипается.  — Я же говорил, что здесь лучший чанчжамён, — с гордостью отвечает Пак, беря палочки и наконец принимаясь за еду. — Мы постоянно ели здесь. Мы с Гуком чуть ли не только чанчжамёном и питались. Как только Чимин упомянул о Чонгуке, аппетит у Сэнваль отчего-то мгновенно пропал. Это не могло не ускользнуть от внимания Пака.  — Йа, Сэнваль, — позвал он, заставляя девушку поднять на него взгляд, — осталось всего пару недель — и это все закончится. Ты сможешь вернуться к нормальной жизни.  — Я очень на это надеюсь, — бурчит Сэнваль, возвращаясь к еде.  — Кстати, что ты собираешься делать, когда вы распрощаетесь с Чонгуком? — поинтересовался Пак.  — Не знаю, — искренне ответила Сэнваль. — Я как-то не думала об этом. Она действительно не имела понятия, что собирается делать после того, как все это закончится. Наверное, жить дальше. Но девушка настолько привыкла к дому Гука, к своей уютной комнате, к его присутствию в своей жизни, что просто не могла представить, каково это — снова жить, не наблюдая его вечно бесстрастный вид и не видя его почти черных глаз каждый божий день. Все это слишком глупо для того, чтобы быть правдой, но Сэнваль уже начала привыкать к тому, что подобные мысли имели место быть в ее жизни. Она пыталась отвязаться от них, избавиться как от своих ночных кошмаров, но что одни, что вторые намертво вцепились в ее разум и никак не собирались его покидать. Сэнваль почувствовала вибрацию в кармане и вытащила телефон. Глаза девушки полезли на лоб, когда она увидела количество пропущенных от Чонгука.  — Пятнадцать пропущенных и десять сообщений, — выдохнула девушка, не веря своим глазам. Чимин лишь усмехнулся и покачал головой, даже не став уточнять, от кого эти пропущенные.  — Доедай и поехали. Все равно уже темнеет. Скоро электрички перестанут ходить.