Рабочая тетрадь

      Хоуп бормотал во сне. Не просто бормотал, а разговаривал, кричал, падал с постели с оглушающим грохотом посреди мертвецки тихой ночи, а потом хромал и прикрывал синяк на полбедра. В общем, Лавкрафту это быстро надоело. Однажды он просто пришёл с подушкой и одеялом, бросил их на пол рядом с постелью Хоупа и заявил, что будет спать здесь. Хоуп в свою очередь робко заметил, что Лавкрафт не собачка, чтобы спать на коврике, однако Лавкрафт стоял на своём, а с двухметровым охотником за головами особо не поспоришь. Хоупу хватило двадцати долгих минут, чтобы помаяться и повздыхать в подушку, а затем придвинуться к стене и предложить освободившееся место Лавкрафту.       Сначала изменилось лишь то, что теперь поутру именно Лавкрафт просыпался с синяками на ногах, потому что Хоуп лягался во время кошмаров.       "Ну хоть с полом не целуется посреди ночи," – флегматично замечал Лавкрафт и возвращаться к себе отказывался.       Потом начались положительные изменения. Хоуп постепенно начал просыпаться реже и быстрее засыпал, находя около себя недовольного Лавкрафта. Крики и лягания прекратились вовсе, а вот бормотать не перестал. Лавкрафт подозревал, что это ночное бормотание не последствия пережитых в городе событий, а "приятная" особенность, с которой именно ему "посчастливилось" познакомиться.       Больше всего раздражало, что иногда ночные фразы казались настолько адекватными, что Лавкрафт, когда просыпался, принимал их за чистую монету, пытался соображать, отвечал и даже выполнял просьбы. Только для того, чтобы наутро узнать, что Хоуп ничего не помнит. Не помнит, как просил рассказать о жизни в Канзасе, или как приказал наточить все ножи в доме к восходу солнца, или как уговорил сделать для Блэка стойло из комнаты на первом этаже.       На последнем эпизоде терпение у Лавкрафта лопнуло и он не постеснялся высказать всё, что он думает о ночных "беседах" Хоупа.       – Ну и шёл бы к себе тогда! – орал на него в ответ Хоуп.       – Тебя забыл спросить, что мне и как делать! – рычал на того Лавкрафт, – лучше научись держать язык за зубами, когда спишь, а иначе я однажды заткну тебя подушкой на лицо.       – А я!.. А я!.. – пытался подобрать достойный ответ Хоуп, но не придумал ничего лучше чем: – А ты тоже говоришь во сне!       – Только если о том, как было бы неплохо, если ты заткнёшься, – отмахнулся от этих явно лживых обвинений Лавкрафт.       – Нет, не об этом, – тише и спокойней ответил Хоуп.       – Да? – поднял бровь Лавкрафт, – ну и о чём же тогда?       И Хоуп начал мяться. Если бы выдал на-гора, тогда бы Лавкрафт окончательно расслабился, но вот когда тот начинал мяться и увиливать от ответа, становилось понятно, что что-то скрывает. Неужели Лавкрафт реально говорил во сне?       Признаться честно, он немного напрягся. Мог ведь сболтнуть какую-нибудь стратегически важную тайну: компромат на шерифа или местонахождение одного из своих из тайников – но это полбеды. Список грехов шерифа не только бесконечен, но и активно продолжает пополняться, а тайник и перепрятать можно. А вот тот бред, который снился Лавкрафту в последнее время, в случае "обнародования" мог серьёзно пошатнуть их с Хоупом и без того натянутые отношения.       Лавкрафт был уверен, что это всё от нехватки женского внимания. Всё-таки в мёртвом городе, где был один лишь Хоуп, он жил уже месяц. Лавкрафт ещё не решил, что делать с Хоупом, он никогда не надевал на себя рясу священника или судьи, чтобы принимать решения относительно своей добычи, но пообщавшись с Хоупом и индейцами из резервации, пришёл к выводу, что сдавать паренька властям он не готов. Однако и уезжать, обрекая Хоупа на эту пусть и добровольную, но изоляцию, не мог. Его надо было брать с собой, в Техас, но Хоуп ещё был слишком нестабилен, чтобы возвращаться в шумный город.       А бред и вправду настораживал. Снился Хоуп – ну ещё бы! – да только дело было не в нём, а в том, что сам Лавкрафт с ним делал. Половина всего, слава богу, забывалась наутро, но ощущения-то оставались. Не то, что бы Лавкрафт сильно переживал по этому поводу. Он был уверен, что как только они с Хоупом приедут в Техас, и Лавкрафт посетит бордель, все непотребства относительно Хоупа выветрятся из его головы, как запах табака на ветру. Но вот если он об этом проболтался... Неизвестно, как к этому отнесётся Хоуп. Побьёт – ну, или хотя бы попытается – в лучшем случае, в среднем сбежит в резервацию, в худшем – не в неё.       Всё это успело пронестись в голове Лавкрафта одной большой панической мыслью, дальнейший полёт которой был прерван всё же прозвучавшем ответом.       – Ты хотел блинчиков, – потупился Хоуп.       – Блинчиков? – переспросил Лавкрафт.       – Это такие жареные лепёшки, – объяснил словно отсталому Хоуп.       – Я знаю, что такое блинчики! – начал раздражаться по второму кругу Лавкрафт, но совладал с собой и спросил самое важное: – А я не говорил, чего хочу кроме блинчиков?       Хоуп непонимающе уставился на него и пожал плечами:       – Нет. Только блинчиков.       – Ясно, – кисло улыбнулся ему Лавкрафт, поднялся из-за стола и нащупал в кармане сигарету, – я ушёл выгуливать Блэка.       Лавкрафт всё же смог убедить себя, что Хоуп придумывал. Ну какие к чертям блинчики? Он их со смерти мамы, а та, между прочим, умерла, когда Лавкрафт ещё на лошади не умел сидеть, не ел.       К обеду Лавкрафт окончательно успокоился. Решил, что перестанет так сильно наседать на Хоупа из-за его ночного бормотания. Авось, тот заткнётся наконец, а там и про переезд в Техас можно будет поговорить. Хоуп, правда, весь день ходил какой-то смурной, но от вечерней партии в карты не отказался, значит, не дулся.       Ночь не задалась сразу. Хоуп вроде бы отвернулся к стенке и даже засопел. И Лавкрафт последовал за ним, но почти сразу проснулся, потому что Хоупу явно снился кошмар. Тот скулил и дёргался во все стороны – пытался откуда-то сбежать, судя по всему. Пока Лавкрафт продирал глаза, Хоуп уже занёс кулак, чтобы ударить по воображаемой двери – было несложно понять, что именно ему снится – да только перед кулаком предстала бы каменная стена, и Лавкрафт ловко перехватил напряжённое запястье. Хоуп ещё какое-то время сопротивлялся, находясь в плену кошмара, а затем завозился уже более осознанно. Увидел зажатую в кулаке Лавкрафта руку, расслабил и опустил, прижимая к себе.       Лавкрафт не спешил отпускать Хоупа. Тело рядом дрожало от пережитого стресса, Хоуп тяжело дышал, не смея, впрочем, обернуться. И Лавкрафт придвинулся ближе. Положил руку на вздымающуюся грудь, прижал к себе – Хоуп даже не пискнул. Наоборот, замер, как испуганный хорёк, напрягшись всем телом.       – Иначе не заснёшь или покалечишься, – прохрипел со сна Лавкрафт.       Хоуп сглотнул шумно и молча кивнул, мазнув мягким затылком Лавкрафту по подбородку. А вскоре и правда, казалось, задремал. К Лавкрафту же сон, как назло, не шёл.       – Лавкрафт, – через какое-то время послышалось у стенки.       – Ну начинается, – не удержался от тихого комментария тот и обречённо вздохнул – ещё одна бессонная ночь.       – Лавкрафт, ты спишь? – спросил как бодрствующий Хоуп.       – Твоими стараниями нет, – едко ответил Лавкрафт.       – Поцелуй меня.       – А ножей тебе не наточить? Что?!       Лавкрафт невольно отпрянул, когда осознал услышанное. Не потому что испугался или разозлился, а потому что... Именно это ему и снилось недавно. Нет, он был уверен, это всё из-за длительного воздержания, вот только...       – Лавкрафт, поцелуй меня, – повторил Хоуп.       "Он ведь ничего не вспомнит поутру," – пронеслась дикая мысль в голове у Лавкрафта.       А потом он наклонился к спящему – глаза, Лавкрафт проверил, были закрыты – Хоупу и легонько коснулся расслабленных губ. Разум тут же завопил: "Что ты делаешь?!" – поэтому Лавкрафт отстранился, тяжело вздохнув, и лёг обратно за спину к Хоупу.       Утром он проснулся в постели один. Хоупу было хорошо – тот никогда ничего не помнил ни из своих кошмаров, ни из своих ночных бесед, а вот Лавкрафт проснулся с тяжёлым сердцем. Не только из-за того, что позволил себе ночью, но и потому что, глядя на солнечный день за окном, понял – это не просто похоть. Поцеловать странного парнишку из голубого дома ему хотелось даже при свете дня.       Хоуп что-то кашеварил на кухне, Лавкрафт решил не отвлекать его, завернув вместо неё в столовую, и вдруг остановился в проходе. На столе стояли с десяток дымящихся тарелок. И везде были блинчики.