The Words

Литва — очень красивая страна. У нее богатая история, на ее территории располагается большое количество музеев и памятников искусства. Но война забрала не только людские жизни. Многое было разрушено, а музейные выставки, которые не успели спрятать, были разграблены. Грабили как чужие, так и свои. «Жить же на что-то надо будет, если живы останемся», — оправдывались литовцы, идя грабить очередной музей. Когда война закончилась, и все начало приходить в норму, музеи стали искать пропавшие картины и скульптуры. У некоторых людей просыпалась совесть, и они бесплатно отдавали все награбленное музею, а кто-то, более наглый, не стесняясь требовал деньги. Оглашались такие суммы, что у руководителей музеев волосы дыбом вставали. Но, ничего не поделать, государству не до искусства, а со временем картины станут еще дороже или навсегда затеряются в частных коллекциях. Так вышло, что семья Паулаускас не стала исключением. Феликс Паулаускас прошел всю войну, потерял не один десяток фронтовых друзей. На его руках, и от его рук погибло много людей. Только дурак мог думать, что это никак не повлияет на мужчину. Выпивка стала лучшим другом бывшего генерала, дошедшего до Берлина. Пил Паулаускас так, что наутро не мог вспомнить, как оказался дома, и откуда у его жены взялся синяк под глазом. Кулаки и ремень - также хорошие друзья военного. Каждый в коммуналке знал, что по пятницам лучше уезжать к родственникам или к друзьям. Крики и побои были регулярным явлением, а иногда из комнаты слышались даже выстрелы. Милиция лишь разводила руками — «герой войны, неприкосновенен». Больше всего доставалось старшему сыну — Модестасу. Отец бил его, как Сидорову козу, и не только в пьяном состоянии. Ремень касался кожи мальчика как минимум два раза в день. То Феликсу не нравится, как Модестас рубашку заправил, то парнишка получил «хорошую», а не «отличную» оценку по русскому. Старший Паулаускас боготворил русских, да и вообще, готов был каждому жопу лизать. «Они нас освободили!» — кричал он на улице, выходя из рюмочной. В Литве не особо любили русских, большинство людей считали их оккупантами и захватчиками, отчего отца Модестаса называли прорусским шпионом и предателем. Из-за этого у младшего Паулаускаса были серьезные проблемы со сверстниками. Драки стали настолько привычны для юного литовца, что он уже и не замечал, сколько раз в день били его, а скольким он выбил зубы. Издевки продолжались до тех пор, пока Модя не нашел труп Феликса за углом рюмочной, откуда он забирал отца каждое утро перед школой. — Оно не мудрено, — шептались пухлые соседки, вдоволь наевшись на поминках. — Диву даюсь, как он вообще так долго прожил? У него небось вместо крови водка. — Ох, Томарка, ты разве не знаешь? Мой Тема говорит, убили Феликса! — Да ладно? — Ага, милиция говорит, кто-то из друзей алкашей бутылкой по голове дал, — поправляя черный ободок, шептала самая толстая у зеркала, — жаль детишек, без отца остались. Даже не представляю, как Энн без него будет, пара все-таки, да еще двое детей и грудничок, а она одна. Без мужа Энн Паулаускас стало куда лучше. К сожалению, с истинной парой не всегда все идеально. Мир не идеален, никто не идеален. После похорон женщина словно заново родилась. Больше не было синяков и вечно красных глаз, деньги уходили не на алкоголь, а на новенькие ботинки детям. А еще старая надпись ушла, заменившись на новую, даря надежду на светлое будущее. Соседи начали распускать грязные слухи, когда в комнату Паулаускасов стал «слишком часто» захаживать брат Феликса - Александр Паулаускас, который, узнав о трагедии, приехал из Штатов, а также стал новым руководителем «Литовских новостей», где работала мать Модестаса. Все те же соседи с той же злостью и завистью смотрели вслед черной Волге, на которой Энн и Александр отправились в загс. — Ни стыда, ни совести, муж то умер всего два месяца назад, — возмущалась полная женщина, сидевшая с подругой недалеко от Модестаса. — Повезло девчонке, вторая пара есть, не каждому дано, — мечтательно протянула вторая. — Да шлюха эта Энн, — прошипела полная, после чего юный Модестас не выдержал и, развернувшись лицом к женщинам, выкрикнул: — Mielas ponios, dar kartą pasakykite, kad mano mama hooker aš ne pamatyti, ką jūs senų moterų ir ударю jums. Nors manau, kad po tokiu riebalų nieko nebuvo manote! [1] Когда мать и отчим вернулись в квартиру, никто из детей так и не сознался почему муж Тамары избил ремнем их старшего брата. Через пару недель семья переехала в большой дом Александра. Еще давно Александр, продав картины музею, уехал в штаты. Он звал брата Феликса с собой, чтобы наконец познакомиться с его парой, но тот отказался и обрубил все контакты, считая Александра предателем родины и трусом. В Штатах Алекс заработал еще больше денег и стал думать о возвращении в Литву, чтобы помочь восстанавливать города, вносить хоть какой-то вклад. А узнав, что брата убили, не раздумывая, приехал. Несмотря на то, что Александр Паулаускас хорошо относился к матери, брату и сестре Моди, сам юноша не особо любил родственника. Все таки отец сделал свое дело, несколько раз в день напоминая всем, какой его брат мудак, да и что вся его семья предатели. Из-за этого с возрастом младший Паулаускас начал скептично относиться ко всем, кроме матери и младших. Их он и вправду любил всей душой, всегда старался сделать так, чтобы им было лучше. Поэтому он терпел и помогал отчиму, улыбался ему, иногда поддерживал диалог, ведь мать любила этого человека и вроде была счастлива. Модя всегда хотел видеть Энн счастливой и поэтому многое скрывал. Скрывал то, что по ночам ему снится отец. Снится огромная красная лужа вокруг него, его серое тело, закатившиеся глаза. Он все еще чувствует холод его кожи, когда прикасается к другим людям. Чувствует, как кровь стекала с ладоней, когда он, утонув в истерике и надежде на то, что отец все еще жив, пытался поднять его труп и унести домой, чтобы там хоть как то помогли. Скрывал то, что надписи нет. Ему почти тринадцать, а ее нет. Он ждал ее, ждал каждый день, судорожно задирал рукав кофты и горящими от интереса глазами смотрел на свое пустое запястье. Осознание того, что у него нет пары, пришло внезапно. Он лежал в постели, боясь уснуть и увидеть лицо отца, когда вспомнил, что после того, как тот умер, надпись исчезла с его руки. У матери рука тоже была чистая до тех пор, пока через неделю не произошло чудо. «Моя пара мертва», — пронеслось в голове Моди. Это были те три слова, после которых что-то сломалось. Глупо полагать, что парни не плачут. Паулаускас плакал. Много плакал. Рыдал в подушку, трясущимися руками натягивая одеяло на голову. Отчего-то он стал думать, что это его вина. Он виноват в смерти своей истинной пары. Первым, кто заметил депрессию юного литовца был Александр. Вернее, не заметил, а осознал, когда бессонной ночью пошел на кухню и, проходя мимо спальни подростка, услышал плач. В ту ночь Модестас все рассказал Алексу, ему надоело держать это в себе и плакать в подушку. Он тоже человек. Он ребенок, который остался без пары и с осознанием того, что она умрет раньше, чем они увидят друг друга, если уже не умерла. Александр крепко обнимал подростка, пока тот, устав от истерики, не уснул прямо на его руках, чуть подрагивая после приступа. На следующий день Александр сообщил, что ему нужна помощь Моди в каких-то делах в Штатах. Энн захлопала в ладоши, радуясь, что ее мальчики начинают сближаться, да еще и едут в путешествие, а Паулаускас младший лишь хлопал глазами, не понимая, зачем он понадобился отчиму. — Я подумал, тебе нужно расслабиться, отдохнуть и разобраться в себе, — пояснял Александр через месяц, когда они вдвоем прогуливались по улицам солнечного Лос-Анджелеса. — Это был сложный период в твоей жизни, ты заслужил. Америка оказалась не такой красочной, как ее представлял себе литовец. Безусловно, эта страна красива, необычна и своеобразна, но Европа привлекала подростка больше. Он придерживался этого мнения ровно до того момента, когда он увидел во дворе компанию своих сверстников, играющих в баскетбол на оборудованной площадке. — We have rings in every yard. And in Lithuania there is no? — поинтересовался один из парней, после того как Модестас попросился сыграть с компанией. — No, — кратко ответил Паулаускас, полностью увлеченный игрой. За два месяца, проведенных на баскетбольных площадках Лос-Анджелеса, Модя точно решил, чем хочет заниматься в будущем. На следующий же день после прилета в Литву, Паулаускас побежал в школу, записался в команду и начал усердно тренироваться. Баскетбол помог забыться на многие годы. Парня больше не мучили кошмары, а осознание того, что у него нет пары, не травмировало так сильно, как в детстве. Но, к сожалению, люди бывают идиотами, поэтому многие постоянно лезли к Модестасу с вопросом: «Где твоя пара?». Даже мать начала беспокоиться, замечая, что сын все никак не хочет показывать ей, что же написано на его запястье, а муж лишь подозрительно покрывает подростка, ссылаясь на то, что тот сам расскажет, если захочет. К восемнадцати Моде надоело, что все терзают его вопросом о фразе, и он решился сделать тату. Рисованные надписи были запрещены в Союзе, власти опасались, что люди, у которых умерла пара, начнут писать первые слова своих знакомых, чтобы просто не оставаться в одиночестве. Но всегда были заведения, где можно набить надпись, которую никто не отличит от настоящей. На свое восемнадцатилетие Паулаускас приподнял рукав кофты и показал всей семье и друзьям черную надпись на русском: «Твои глаза цвета карамели…». Мать и дед с бабкой плакали, брат с сестрой с интересом читали надпись, друзья семьи хлопали, а Александр Паулаускас тяжело вздохнул, выпил рюмку и, подойдя к племяннику, прошептал: «Надеюсь, ты не пожалеешь». Литовец не сразу заметил, как все пошло по пизде. Вот его зовут играть в ЦСКА, семья гордится и провожает любимого сына на самолет, вытирая щеки от радостных слез. Вот он в Москве, бегает по полю в новеньких кедах, закидывает десять из десяти, становится лучшим в команде. А вот он уже трахается с очередным представителем власти, только чтобы тот не заявил в органы, что у Модестаса на руке была тату, а не настоящая надпись. Его, как капитана, быстро бы выперли из команды, да еще и расстреляли, чтобы преподать урок таким, как он. Но литовцу в какой-то степени повезло — депутат оказался сговорчивый, да и пара его давно сексуально не устраивает. — Пятеро детей делает с телом ужасные вещи, — перевел тему допроса Леонид Гущин, главком спорта, смотря своими поросячьими глазками на Модестаса. — Представляю, — с притворным сочувствием проговорил баскетболист, неловко опуская взгляд на руки, лишь бы не смотреть в эти похабные глаза. — Ох, нравится мне твой акцент, Модестас, — продолжил главком, чуть расслабляя галстук, — Да и в форме ты хорош. Нашей сборной такие игроки нужны. Предлагаю договориться. И они договорились. Каждый вторник и четверг Модестас приходил в кабинет Гущина и трахался с ним, закрывая его маленький рот его же галстуком, чтобы секретарша не услышала. За такие услуги Гущин и вправду хранил секрет баскетболиста. В скором времени слухи о «предпочтениях» депутата выплыли на поверхность, и его перевели в Сибирь, на должность пониже. Как ни странно, Гущин так и не выдал того, что спал с Модестасом, не стал тащить за собой партнера, а спокойно собрал вещи и подкинул ему номера депутатов, которые за определенную «цену» сделают все, что его литовской душе угодно. Однажды Модя и впрямь воспользовался номерами, но потом крупно пожалел. Теперь Паулаускуса не выпускали из страны, опасаясь, что он сбежит и расскажет все европейским властям. Разрешают выезжать только на матчи. Кто же позволит спортсмену испортить себе жизнь? Никто, так что семью литовец не видел несколько лет, наблюдал за их изменениями лишь по фотографиям, что приходили на почту. — А знаешь, тебе даже повезло в какой-то степени, — однажды начал пьяный Едешко, когда после очередного матча они с командой отправились праздновать победу. К трем ночи в баре из всей сборной остались лишь белорус с литовцем. — Да что ты? — усмехнувшись, проговорил Модестас. — С чего бы? — Ну, вот смотри, твоя пара мертва. Так? — Так. — А вот моя жива, сука, но я не могу быть с ней! — прикрикнул парень, стукнув пивной кружкой о стойку. — Отчего же? Мужик что ли? — Паулаускас непонимающе взглянул на горе-собутыльника. — Не просто мужик, Модя, — продолжил Ваня, икая и опуская кудрявую голову на плечо друга, — Занятой он. В запасе я, Модька, в запасе, — хныкал Едешко, упираясь лбом в импортный пиджак. — А самое паршивое, так это то, что я вижу его каждый день, смотрю на него, болтаю с ним обо всем, и так легко становится, знаешь, словно это все правда, бабочки в животе, а потом бац, и приходит она, он ее целует, говорит, как любит, да и шепчутся они о скорой свадьбе,— баскетболист протяжно застонал.— А я так хочу, чтобы меня тоже целовали, говорили приятные слова, дарили ласку… Ох, Модя, Модя, мы с тобой вдвоем обречены. Никто не помнил, в какой момент они оказались в квартире Модестаса. Все произошло слишком быстро и сумбурно. Вот они изливают душу, а вот они уже жадно целуются, натыкаясь на все углы в квартире, стягивая с себя одежду. Вещи на полу, а у соседей затычки в ушах. Наутро никому не было стыдно, оба понимали, что виной всему не более чем алкоголь и недотрах. Парни спокойно позавтракали, приняли душ по очереди и собрались на тренировку. Неловко стало лишь тогда, когда в подъезде оба столкнулись с соседями. Едешко постепенно краснел, слушая, как женщина настоятельно просит быть тише, а Паулаускас лишь посмеивался, смотря на красного, как рак, Ивана, шагающего к стадиону. У входа стоял Гаранжин, что-то черкая в журнале. Заметив членов команды, тренер крикнул: — А ну-ка, страусы, на тренировку быстро, с новеньким знакомить буду, — те самые страусы лишь закатили глаза и забежали во дворец спорта. Тренировка началась как обычно с криков тренера, неловких ответов Алжана и смеха грузин. Всё как всегда, но только Сашка Белов еще не появлялся, поэтому Гаранжин попросил пока накидать мячей в корзину. Первым кинул Едешко — мяч мимо. За ним Алжан, и снова промах. Зураб попал, но мяч перед этим прокатился по краю кольца, и, словно услышав молитвы грузина, снисходительно упал в сетку. Следом кинул сам Модя, попутно споря с Мишеко о том, сможет ли он попасть с конца поля. Обернувшись к кольцу, литовец заметил Александра. Усмехнувшись, он пару раз отбил мячом по паркету, а затем сделал бросок, целясь прямо в Белова. Но Едешко, черт бы его побрал, крикнул «Берегись» и Санек успел отойти, а мяч попал в другого. Тот, другой, упал на паркет и поморщился от боли. Белов моментально подлетел к нему и начал осматривать, попутно крича на литовца. — Taip kad ožys jus išprievartavimas, ko po žiedu kalė atsistojo? — крикнул в ответ Модестас, подходя к упавшему парню. Тот молча лежал, не издавая ни звука, и медленно перевел шокированный взгляд на Модю. Литовца словно током ударило. Пострадавший был одет в обычный спортивный костюм, его темные волосы были растрёпаны, челка спадала на холодные голубые глаза. Над верхней губой красовались черные усы, чуть испачканные кровью, шедшей из разбитого носа. Модестас усмехнулся на промелькнувшую в голове мысль о том, что он бы хотел, чтобы его несуществующая пара выглядела как этот парень. Только вот был бы он женщиной. Они молча смотрели друг в другу в глаза, словно пытаясь прочесть что-то во взглядах, пока не подбежал Гаранжин, крича на литовца и давая указания Александру. Когда Санек уводит пострадавшего, Паулаускас бросает взгляд на сильную спину незнакомца, и по телу снова пробегают заряды тока. «Какого черта?» — думал литовец, начиная прыгать свои пять площадок.