bloody myosotis

      — Почему ты ничего ему не сказал? Почему ты не понимаешь? — Сынмин буквально рычит под нос себе, но не от злости, скорее от переживания.       Он беспокоится. Волнуется за Феликса, чьё кошачье сердце сейчас обвивают тонкие лианы, чьи лёгкие заполняют цветы. Он дейстивительно боится его потерять. Слёзы из глаз ручьями льются, обжигая, словно расплавленный, раскаленный до предела металл. Злится на этого эгоистичного Со Чанбина, ведь по его вине Ликс так страдает. Лишь по его вине. Руки так и чешутся пойти и вмазать по его наглой, вечно мрачной физиономии. И Сынмин точно поступил бы так, если бы не Ли. Если бы не обещал не трогать. Беспомощность. Что сейчас он может сделать для него? Сынмин морально истощён, но держится. Изо всех сил старается, ночами у дверей запертых сидит, слёзы изредка рукавом толстовки, что Феликс ему подарил, вытирая. Феликс умирает. Его друг умирает. А что он может? Ничего. Эти мысли словно ночной кошмар преследуют, не дают уснуть, не позволяют прийти в себя хотя бы на йоту.        За запертой дверью умирает тот, кто был рядом, когда от него отвернулись все; тот, кто заставил поверить в себя, в людей и показал жизнь. Феликс был рядом всегда, поддерживал и дарил надежду. Нет, не так: он и есть его надежда. А сейчас что? Сейчас он увядает, словно цветок без воды и света. Без Со Чанбина, которому совершенно плевать на Феликса, который наверняка счастливо проживает свои дни в своём магазинчике.        Кажется, что ещё чуть-чуть и Сынмин тоже начнёт увядать. Гнить, от переполняющих эмоций, от ненависти, от злости. Он на пределе, он возвращается к тому, с чего начинал. Он возвращается в свой ад наяву.        — С-сынмин? — тихий, сиплый и еле различимый голос, — ты здесь? Феликс еле стоит у дверей, прислушиваясь, в ожидании тишины, но не проходит и минуты, как Сынмин подскакивает, к дверям всем телом припадая. Сердце замирает и, кажется, по швам с треском расходится, когда эхом доносится тяжёлый, режущий слух кашель.        — Феликс, я тут, слышишь? Я с тобой, — словно успокоить пытается, но сам уже на пределе: голос дрожит, ноги подкашивает, но он всё ещё надеется. Ведь Феликс у дверей стоит и, кажется, вот-вот откроет, впустит к себе Сынмина. Но всё ломается, рушится, словно карточный домик от порыва ветра, когда из-за дверей доносится «а жаль» и громкий всхлип. Ступор.        Феликс рад бы открыть, впустить, попросить помощи, но не может. Вернее, не хочет, чтобы Сынмин увидел его таким… Таким несчастным, измученным, бледным и исхудавшим, в запачканной кровью белой футболке. Не хочет, чтобы ему было больно, чтобы видел смерть в глазах, когда-то отражавших жизнь. Для Феликса Сынмин был ангелом. Ангелы не должны видеть смерть в людских глазах. Феликс не может этого допустить.        — Открой мне, пожалуйста, — Ким буквально молит, слезами давится, но в ответ получает лишь твёрдое «нет, прости» и «оставь меня».        На пару мгновений эмоции исчезают. Вот он, край — проносится в голове, прежде чем тормоза срывает и Ким кулаком по двери бьет. Шипит сквозь зубы «убью ублюдка» и бежит прочь.