bloody myosotis

      Феликс сидит тихо, рукою рот прикрывая, в попытке сдержать очередную порцию гнилых лепестков, что вместе с тяжёлым кашлем наружу рвутся. Вслушивается в каждый скрип, в каждый шорох, ведь боится, что показалось, что Сынмин всё ещё у дверей сидит и ждёт, когда Феликс дверь откроет. Только Феликс понимает, что не сделает этого, потому что так будет лучше. Лучше для Сынмина, для Феликса. Для всех.       Дни пробегают друг за другом, оставляя за собой лишь шлейф из отвратительных воспоминаний о той боли, что испытывал Феликс всё это время. О тех ужасных кошмарах, что стоит глаза закрыть, на кровать прилечь, стоит только почувствовать долю облегчения, являлись во всей своей красе. Такие красочные и яркие, словно то вовсе не сон, словно всё взаправду. Будто бы он и правда на руках Чанбина держит, кровью истекающего, что одними губами шепчет ему невнятное, еле различимое сквозь гул собственного сердца «прости», с улыбкой умирая на феликсовых руках. Столько разных вариантов его сознание формировало во снах, столько страшных, пугающих кровавых вариантов смерти того, кого Феликс любит всем сердцем. Но конец всегда один. Никогда не меняется. Замкнутый круг, который более ад напоминает.        Феликс всё готов простить Чанбину, абсолютно всё. Даже то, что тот игрался с ним, что забавой считал сам факт существования Феликса в своей жизни; что не замечал, как Феликс чуть покашливал, тут же выбегая из магазина, скрываясь от его недоумённого взгляда. Плевать на всё, Феликс слишком любит. Слишком хочет, чтобы Чанбин рядом оказался, чтобы к груди своей прижал, успокаивающе по макушке погладил, на ухо нежно шепча что-то приторное, чего Ликсу так не хватает сейчас.        Сдерживать кашель уже нет сил, да и надобности, вроде. Боль вновь по телу обжигающим внутренности током проходит. Незабудки так красиво смотрятся на этом кровавом полотне в маленькой — феликсовой — ладони. Так жаль, что эта красота убивает. Так жаль, что Чанбин убивает Феликса.

***

      «Ты просто не хочешь увидеть его хорошую сторону» — твердил извечно Ликс, — «просто присмотрись к нему, Сынмин-и. Он правда-правда хороший, увидишь», — улыбаясь, повторял он. Но Сынмин не увидел. И до сих пор не видит. Что этот ублюдок хорошего в мир приносит? Разве что кошек подкармливает, да и только. Дверь со скрипом распахивается, открывая вид на знакомую обстановку. Сынмин не разувается, лишь тяжело вздыхает при виде родной комнаты, где они с Феликсом так часто были вместе. Так часто смотрели фильмы, играли в игры и рассказывали о буднях в универе. Комната, в которой Феликс впервые рассказал о том, что чувствует к Чанбину. Ким уже понял и даже смирился с причиной, по которой его оттолкнули. Хоть и не сразу, но понял, что Феликс просто не хочет, чтобы Сынмин видел его измученным и несчастным, не хочет, чтобы Сынмину было больнее, чем есть сейчас. Только он не понимает, что больнее ему уже не сделать.       Кровать проминается под весом чужого тела. Сынмин в подушки носом зарывается, ощущая почти выветрившийся аромат чужого шампуня. Мысли мгновенно не в ту сторону склоняет, и в голове чужой, такой далёкий, но родной образ парня, с волосами цвета пшеницы, что весною пахнут, всплывает. Сынмин помнит каждую минуту, проведённую с ним. И каждое мгновение с Феликсом в памяти хранится в файле под названием «самое дорогое и прекрасное в моей чёртовой жизни», и ценится Сынмином куда дороже любого драгоценного камня. Это и пугает. Заставляет сердце в бешеном ритме колотиться, биться о рёбра, словно синица о прутья золотой клетки, что наружу из плена вырваться пытается. Глаза неприятно щиплет от навернувшихся слёз, а в груди снова это щемящее чувство пустоты возникает. Словно из груди недавно вырвали что-то, на сердце похожее. Сынмин правда любит Феликса.       Каждый порыв к кашлю сопровождался паникой. Ким мгновенно убегал в туалет, ванную, или хоть куда-то, где спрятаться можно, судорожно проверяя, а нет ли каких-нибудь цветов на дрожащей от волнения ладони, с кровью смешанных? Сынмин правда Феликса любит и боится, что любовь его приведёт в никуда. Боится не потому, что не хотел бы этого, не потому, что ему будет больно. Боится, потому что не хочет эгоистом быть. Не хочет приносить боль Феликсу. Боится, потому что умереть и оставить Ликса одного — слишком эгоистично.        Сынмин злится на Чанбина, потому что Феликса понимает. Понимает, как это больно — любить того, кто тебя не любит. Хоть и не совсем понимает, ведь у самого цветы внутри не распустились, собою лёгкие заполняя. Хоть и не совсем, но всё же понимает. Какой бред эта любовь, думается Сынмину. Тишину прерывает звонок телефона. Ким вздрагивает, голову задирая, одними глазами выискивая слишком громкий, по вискам бьющий, источник раздражения.

«Незнакомый номер» всплывает на дисплее найденного где-то в одеяле телефона.

«Ответить» — неуверенно нажимает Сынмин.

Этот звонок не принесёт ничего хорошего.

— Алло? — Сынмин?

Такой знакомый голос

. — Надо поговорить.

Что даже тошно от него, почему-то.

— Кто это? — Со Чанбин.