bloody myosotis

      Каждый день теперь можно охарактеризовать словом «чёртов», ведь иначе и не сказать. Чанбин каждое утро влажные дорожки, слезами оставленные, ощущает на лице. Каждое чёртово утро он смотрит на календарь, отмечая там дни без него. Это стало такой обыденной процедурой, что даже не по себе как-то. Чанбину кажется, что это переходит границы нормального, ему кажется, что он вот-вот с ума сойдёт от разрывающих на части чувств, что в единое целое складываются, волком выть по ночам вынуждая. Кошмары. Чанбина мучают жуткие кошмары, где он своими руками убивает. Убивает того самого парня. Словами ранит, а затем пулю в него пускает. Или нож в сердце, а порой и в спину. И каждый чёртов раз это поле небесно-синих незабудок, таких красивых, в свете полной луны, под ясным-ясным звёздным небом, что так гармонично с ними смотрится. И этот парень, что всегда так светло улыбается, даже умирая на руках у Чанбина, всё равно улыбается, тихо-тихо, но так чётко и ясно шепча ему «люблю». Всегда один конец. Никогда не меняется.       Чанбину уже не кажется, он уверен в том, что это одержимость. Да, именно она, по-другому и не скажешь. Кто бы что не говорил, но Чанбин не мог влюбиться. Или мог?       И вновь очередное серое утро, дорожки влажные, слезами оставленные, очередной день в календаре, что Со чёрным маркером помечает. И в груди вновь что-то неприятно щемит, что-то такое, на одиночество похожее. На печаль и боль, что дышать не дают спокойно, словно душат руками своими — бледными и костлявыми, — жить не давая, убить пытаются. Но Чанбин жить будет. Чанбин привык бороться. Только почему так тяжело? Почему так трудно? Почему не как всегда? Ему так хочется справиться с этим всем, забыться как всегда под градусом алкоголя, в сигаретном дыму потеряться. Ему так хочется снова наслаждаться одиночеством, вновь наслаждаться темнотой: такой родной, холодной и приятной. Чанбин хотел бы этого, но жаль, что этого не хочет он.       Телефон недовольно пиликает, напоминая своему владельцу о том, что самое время собираться на работу. Чанбин пытался взять отгул на один день, но этот мир действительно против него, ведь его напарник в отпуске. Чёртов Сынмин, почему именно сейчас? Он устал. Устал от работы, от гнетущих мыслей, от этого ощущения вины перед кем-то, кого он даже не знает. Он устал от кошмаров, бессонницы, что сделала его, и без того мрачного, ещё мрачнее, хотя, казалось бы, куда ещё. Чанбин настолько сильно устал от всего, что в голове уже начинают проскальзывать мысли о том, что самое время покинуть этот чёртов мир, где каждый день можно охарактеризовать только словом «чёртов». Но разве он может? Этот парень, чьего имени он даже не знает; этот парень, чья смущённая улыбка освещала его серые и мрачные будни; этот парень, который так засел в его голове, мыслях и, кажется, сердце. Разве он может быть настолько эгоистичным?       Чанбин открывает шкаф, что недовольным скрипом отзывается на действия хозяйна. Перед глазами предстаёт целый гардероб, состоящий из чёрных футболок, толстовок, рубашек и курток. Парень хватает первые попавшиеся под руку вещи, нехотя натягивая на себя. Отражение в зеркале оставляет желать лучшего, и в голове ненароком проносятся мысли о том, что скорее всего шеф пожалеет о том, что не дал ему отгул, ведь прямо сейчас Чанбином разве что птиц распугивать в огороде. Дальше ничего интересного и запоминающегося: поход до остановки, ожидание автобуса, поездка в переполненном метро и встреча с недовольным шефом. Правда, его недовольство быстро сменяется жалостью и обеспокоенным «ты бы спал побольше, Чанбин-и». И вот Чанбин снова в этом магазине, один, и как назло сигареты дома оставил. Покупателей никого, и только чёртов дождь за окном слишком шумно об асфальт бьётся. Взгляд падает на излюбленное место того самого парня, откуда он и смотрел на Чанбина этими своими кукольными глазками, такими красивыми, что до сих пор мурашки по коже бегают от одного лишь воспоминания о них. И вновь в груди это странное, такое мерзкое, с каждой секундой возрастающее чувство, а затем другое, и следующее, и так до тех пор, пока глаза неприятно от солёной жидкости щипать не начинает. До тех пор, пока Чанбин трясущимися руками рефлекторно за сигаретами не потянется, с горечью осознавая, что их нет.       Дождь крупными каплями по козырьку магазина бьёт, свою собственную мелодию играет: такую грустную, в душу к тебе западающую, вынуждающую тебя думать о чём-то, о чём бы и не хотелось вовсе. О чём-то, что заставляет сердце биться о рёбра, в унисон мелодии дождя. О чём-то, что заставляет слёзы из глаз ручьями литься и биться в истерике где-то в подсобке. Эта мелодия прекрасна, но в то же время так ужасна, печальна, что запретить бы её и вовсе, да только никто не может запретить дождю идти, прохожих распугивая, точно так же, как никто не может запретить людям любить.       Чанбин магазин закрывает, свет везде выключает, запирается в подсобке. Этот проклятый дождь и правда будто бы против Чанбина настроен, будто бы так и хочет, чтобы тот зарылся в свои воспоминания и мысли, накрылся ими с головой, словно пушистым тёплым пледом; утонул в них, словно в океане корабль. А Чанбин и вовсе не против, Чанбин с радостью тонет в этом шторме, в этой буре, в этом шквале эмоций, чувств, переживаний. Он просто тонет, даже не пытаясь позвать на помощь.       Со глаза охотно закрывает, спиной откидываясь на холодный бетон. Перебирает каждый момент, каждый день в своей памяти, где был тот самый парень. И каждый такой день болью в груди отзывается. Он такой солнечный, яркий, с пухлыми детскими щеками, с наивный взглядом, полным восхищения, нежности и любви вселенской. Улыбка яркая, даже ярче Солнца. И весь этот наивный мальчик, весь и без остатка в руках у Чанбина был, и кажется, он мог тепло его чувствовать. А что сейчас? Ничего, кроме пустоты и холода, что горечью на губах и слезами на щеках остаются.       Раскат грома. Дождь усиливается, сменяя печальную мелодию, на что-то более беспокойное, отдающее злостью и, кажется, обидой на весь мир. Чанбин чуть вздрагивает от неожиданности, глаза машинально распахивает, в потолок взглядом упираясь. Он что-то явно упустил, что-то важное, что-то, что помогло бы ему, возможно. Со глазами по подсобке пробегается, случайно натыкаясь на вторую — сынминову — униформу. Он в отпуске, таком внезапном отпуске, что по счастливой случайности, по всей видимости, совпал с исчезновением того самого парня. Чанбину понадобился ещё один раскат грома, чтобы сложить всё воедино. Сынмин — проносится в голове Чанбина прежде, чем он подскакивает с места, за телефоном убегая. Парень нервно чужой номер набирает, благо, ума хватило спросить его у Кима, телефон к уху прикладывает и ждёт. Каждый гудок словно вечность длится, пока из трубки не раздаётся заспанное «алло». — Сынмин? Надо поговорить. — Это кто? — Со Чанбин. Вероятно, ты не помнишь, но мы с тобой работаем, — язвит, тщательно скрывая заплаканный тон, — можем встретиться?