bloody myosotis

— Нам не о чем с тобой разговаривать, — тут же злостно отрезает Сынмин, уже собираясь сбросить. — Тот парень… — доносится из трубки, такое тихое и неуверенное, неестественно быстро сказанное. У Сынмина в голове тут же имя всплывает. — Феликс, — наружу вырывается. Не вопросом, утверждением. — Так ты его знаешь? — в голосе Чанбина надежды океан читается, что даже сквозь телефонные линии его улыбка Сынмином ощущается, от чего ещё больнее почему-то. — Знаешь, не важно, приходи сейчас к магазину. Это срочно. Злость с новой силой вскипает. И мысль в голове всего одна вертится: «как он посмел». Хотя и злостью-то не назвать, что-то новое, что-то, что в стократ сильнее злости. Что-то, порождённое этой чанбиновой надеждой. — А если не смогу? — внутри эмоций буря, что с каждой минутой становятся сильнее, что изнутри разрушают. Чанбин молчит и, кажется, ощущает, что голос у Сынмина вовсе не заспанный, что тот не просто так язвит ему. Кажется, Чанбин ощущает эту ненависть сынминову, ощущает, что именно он виноват в этом. — Прошу, Сынмин. Я не смогу без него. Гудки. Чанбин отключается, оставляя Сынмина наедине со своими мыслями. Оставляя наедине со своей ревностью.

***

      Сынмин вновь у дверей феликсовых стоит, постучать не решается, ведь прямо сейчас он собирается сказать, что к Чанбину идёт. Сынмину рот открыть страшно, лишний раз вздохнуть духу не хватает, но всё же, спустя долгих три минуты, он решается.       — Ф-феликс, — голос предательски дрожит, отчего не по себе становится, — я знаю, ты не откроешь, — но Сынмин продолжает, чуть более уверенно, но медленно и тихо, как бы успокаивая. — Скоро всё будет хорошо, малыш. С-слышишь? — Сынмин нервную улыбку давит, к дверям припадая. Не выдерживает — плачет. Но из-за дверей лишь тишина, словно бы и дома никого, словно бы и ушёл куда-то Феликс. Но Феликс там, сидит всё ещё у стены, не в силах встать, не в силах даже сказать Сынмину что-то. Перед глазами дымка. Блеклая белая дымка, вся комната плывёт, и в голове лишь голос друга и своё собственное сердцебиение, что эхом раздаётся, что, кажется, всё медленнее и медленнее становится. Птица в костяной клетке. Птица, потерявшая надежду. Птица сдаётся. Птица умирает.       Сынмину отчего-то нехорошо становится, ведь ни единого звука, ни единого шороха не слышится из квартиры. В голову тут же самые худшие мысли лезут, которые отогнать Ким старается каждый раз, когда к другу приходит. Но ведь не впервые такое, не впервые Феликс молчит, не впервые делает вид, что его и вовсе дома нет.       — Феликс, я… — паузу выжидает — волнуется, — говорил с Чанбином. Ким ждёт, что хотя бы на это реакция будет, но реакции так и нет. Нет ничего. И барабанить в дверь хочется, ломать её, и вытаскивать оттуда Ликса. К себе прижать и убедиться, что все мысли в голове — лишь порождённая беспокойством иллюзия. Только вот нельзя. Пытался, но всё тщетно. Только вот помощи ни от кого. И винить ведь их нельзя, ведь они просто не понимают. Ведь они просто не чувствовали.       Феликс всего не слышит уже. Он слышит лишь родное имя. Имя того, кто много боли принёс Феликсу. Имя того, кого он любит. Имя того, из-за кого он сейчас умирает. Улыбка сама на лицо отчего-то наплывает, и на душе тепло, хоть и снаружи больно. И открыть бы Сынмину дверь сейчас, ну или сказать хотя бы, что его солнце погибает, извиниться, за то, что бросает его, что умирает так глупо, хоть и обещал, что жить будет, обещал, что одного не оставит. Только вот горло сдавливают эти чертовски прекрасные незабудки, что в сердце расцвели, что лёгкие собою так долго заполняли, с кровью наружу вырываясь, что так долго мучали своей красотой, напоминая о далёком и родном образе того, кто, кажется, уже полюбил. Как жаль, что так всё выходит. Как жаль, что Феликс умирает, так тепла родного и не почувствовав. Как жаль, что умирает такой глупой смертью.       И вроде бы смирение уже пришло, но отчего-то слёзы вновь из глаз льются, стекая по бледным щекам. Голос Сынмина такой нежный, родной и тёплый, каким никогда ещё не был. Такой, что, кажется, все раны исцелить может. И Феликс кричать готов, за жизнь бороться, потому что перед глазами снова тот Сынмин, что у моста стоял, что порезы свежие скрывал под рукавами толстовки. Тот Сынмин, которого Феликс и позабыть успел, ведь его друг таким ангелом всегда казался.

«Сынмин-а»

— Всё будет хорошо, я тебе обещаю, Феликс.

«Прости меня, Сынмин-а, я такой глупый»

— Ты только дождись, хорошо?

«Я не выполню обещание, Сынмин-и, ты же простишь меня?»

— Помнишь, мы хотели сходить к морю?

«Конечно, как я могу забыть. Ты ведь так хотел увидеть рассвет.»

— Мы обязательно сходим. Обещаю.

«Сынмин-а, я стану рассветом для тебя, только прошу…»

— Феликс, я люблю тебя.

«…прости меня.»