Бельгийский демарш

За две недели Грег немного успокоился, справедливо полагая, что сам сделать все равно ничего не сможет, а Шерлоку можно верить — ну, по крайней мере, Майкрофт так говорил. Надо же было Грегу все это время как-то жить, вот он и жил — воспоминаниями о Майкрофте, словами Майкрофта, взглядами Майкрофта, посвященными ему, попытками собрать Майкрофта как самую большую и самую загадочную головоломку. Жил, двигался, дышал, ел-пил-одевался, гулял с Элизабет, съездил на два ужина к дяде, съездил в оперу, съездил к Алисии и пил у нее с Нортоном, накупил подарков к Рождеству. И ни на минуту не мог отделаться от ощущения, что это все — не жизнь, что настоящая она — это где-то там, где сейчас вершит судьбы мира нелепый, некрасивый человек с усиками, которого Грег успел возненавидеть прежде, чем полюбить. Где-то, где можно поговорить с ним, прикоснуться к нему… Впихивая в день как можно больше событий, чтобы потом поскорее заснуть, в постели Грег первым делом обхватывал член рукой и старался достичь быстрой разрядки, не представляя ничего. Внутренний жар требовал выхода, но как это могло бы быть с Майкрофтом, Грег просто не хотел знать. С одной стороны он жил ожиданием того, что случится через две недели, с другой словно разучился жить более чем одним днем. Он не хотел думать, как будет жить в том случае, если Майкрофт не появится к Рождеству. Или… вдруг он появится, но его чувства остынут? Раньше Грег никогда не задавался вопросом своей значительности в целом, может быть, только вопросом своей значимости для отца, но теперь он просмотрел всю свою жизнь и не нашел там ничего стоящего, ничего, что могло бы быть интересно такому человеку, как Холмс. Заставив себя не думать об этом, Грег нанял двух новых слуг — камердинера и горничную для Элизабет — и впервые в жизни проверял костюмы с такой тщательностью, словно собирался предстать перед высшим судом. Он также четыре дня подряд ездил к американцу, который давал уроки фокстрота. Раньше Грег, ну, по крайней мере, во взрослом возрасте, и не подумал бы переживать по поводу того, что не знает движений какого-то нового танца, но вдруг Холмс и вправду захочет его учить? А вдруг он, Грег, не сразу поймет, и Холмс подумает… подумает про его способности что-нибудь не слишком хорошее, что тогда? В Локридж-холл они прибыли двадцать третьего. Лили встретила их на станции, оживленная (минутами ему казалось, что даже чересчур), но исхудавшая. В доме вовсю велись приготовления к рождественскому балу-маскараду, назначенному на двадцать седьмое число. — Я выписала саму Ирен Адлер, — выстреливала новостями Лили. — Представляете?! Саму Ирен Адлер! О боже! Она одна стоит столько же, сколько все мои балы за целый год. Но она идеальна! Такой больше нет! Она вся идеальна — грудь, талия, голос, руки, лицо, щеки. А еще ей мало рояля, пришлось искать клавесин. Хороший клавесин! Вы представляете, что значит отыскать хороший клавесин в деревне? Но, слава богу, Молли нашла в Лондоне и клавесин, и настройщика, и вчера все прибыло. А сегодня мы начнем клеить маски. На балу будут почти все только свои, ну и еще всякие друзья друзей из Лондона, так что вальсы, вальсы, ва-а-альсы… — Фокстрот, — сказал Грег. — Обязательно — фокстрот. И танго. Я теперь очень хорошо выучилась танцевать танго. Ирен будет петь двадцать шестого и двадцать девятого, когда приедут папины гости, а на двадцать седьмое я выписала тот самый оркестр. Правда ведь, Грег, это хороший оркестр? А с двадцать девятого будет охота. Элизабет, вы когда-нибудь охотились на лис? Вы вообще сидите в седле? Тогда нам нужно перешить для вас подходящее платье. Что-то в Лили было не так, и Грег, конечно, догадывался что именно, но как подступиться к этому, совершенно не знал. Не говорить же ей, в самом деле, что ему известно про Карлайла — как минимум он вообще не должен лезть в ее дела, а как максимум ему еще придется объяснять, почему он так хорошо осведомлен. Удобный случай представился на следующий день. До вечера они клеили маски вшестером — с Молли, Алисией и Нортоном, но Лили, Грег и Молли, привычные к этому, управились гораздо быстрей, потом Молли осталась помогать, а Грег и Лили спустились в бальный зал, где Лили принялась показывать украшения и объяснять, как будут стоять столы. — До двадцать седьмого будет один большой стол, а двадцать седьмого мы поставим по периметру зала много маленьких, а справа от входа — стол с закусками. Так все смогут и ужинать, когда им вздумается, и танце… Она вдруг замолчала прямо на середине фразы, полминуты так и стояла, ни слова не говоря, глядя куда-то в оконный проем, потом резко замотала головой и пошла к выходу из зала. Грег нашел ее в адмиральском кабинете. То самое кресло было и ее пристанищем для утешения с самого детства. Не включая света, Грег дошел до Лили и, опустившись на пол около ее ног, взял ее ладони в свои. — Не могу, не могу больше, — жалобным тоном сказала она. — Я должна об этом рассказать хоть кому-то. Я знаю, что ты не будешь это использовать против него. Не будешь ведь? Не используй, пожалуйста. — Не буду. — Нет, пожалуйста, пообещай. Дай честное слово, поклянись. — Клянусь, что не буду. — Да ведь ты даже не знаешь, о ком речь. Вдруг ты впадешь в искушение… — Я, кажется, догадываюсь… — осторожно начал Грег. — Но как?! — Кое-кто видел вас в Бате. — Боже! Но ведь мы были так осторожны! Нет? — Этот кое-кто не сплетник, можешь мне поверить, — заверил он, сжимая ее ладони чуть сильней. — Он рассказал мне потому, что я переживаю за тебя. — Боже мой, сейчас никому нельзя верить! — возразила Лили. — Как можно? Я вот верила ему. Ах, я такая дурочка, ты не представляешь, какая я дурочка, Грег! — Ты… между вами что-то?.. — Ах, нет! Слава богу, нет! Но я ведь едва до этого не дошла. Я не знала, что это так ужасно — влюбляться. Это когда ты видишь только его, слышишь только его. Грег не мог с ней не согласиться. Прямо вот этими словами, хорошо, что вслух не сказал. — Ах, надо было убежать, когда он предлагал. Ну неужели не простили бы? И ведь у меня хорошее приданое. Неужели мы бы не смогли жить как-то? Сейчас, в двадцатом веке. Ведь правда, сейчас уже все по-другому, все проще? «О, если бы было так», — с горечью подумал Грег. — Но я не понимаю, чем ты его семье не подходила? — осторожно сказал он вслух. — Так он должен был жениться на Мари Боклер. Они с ее десяти лет помолвлены. Сам понимаешь, с дочерью герцога мне не сравниться. Отец выделял ему содержание только на этом условии. Лили помолчала. — И ведь знаешь, для меня было еще не все потеряно, — сказала она. — Он готов был бросить Дженну. Но я сама, сама! Она принялась сбивчиво пересказывать эпопею с ценными бумагами. — Он думал, что недостоин меня со всей этой своей историей. И что если папа узнает, если мистер Коулман его известит, то будет совсем ужасно. Но папа меня любит, я уверена, что он бы простил. Ну кто в молодости не без греха?! И он приехал в Лондон только на один день повидать меня и все рассказать мне. И спросить, нет или да. И я сказала «нет». И он еще раз написал из Кале спросить, не передумала ли я, и я ответила, что нет, не передумала. Она соскользнула к Грегу в объятия, уткнулась ему в плечо и зарыдала. — Понимаешь? Я не знаю, почему я так, но я сама, сама. Грег прижимал ее к себе, гладил по спине и думал, какой все это ужасный знак. Что, должно быть, все пойдет очень плохо с Холмсом, что у них в семье, наверное, иначе и быть не могло. И точно — Холмс даже и не подумал появиться к Рождеству. Грег весь день и весь ужин провел как на иголках, ожидая, что вот-вот Шерлок ввалится в холл, а потом Стоктон чинно доложит о прибытии старшего Холмса. Но чуда не произошло, и Грег, просидев внизу аж до рассвета, поднялся к себе, лег в остывшую постель и, комкая пальцами простыню, впервые во взрослой жизни почувствовал, что задыхается от слез. Он плакал, пока не заснул. Следующий день прошел как во сне. Грег делал что-то потому, что так надо было сделать; ел потому, что нельзя было допустить, чтобы сказали, что с ним что-то не так; слушал и восхищался Ирен Адлер потому, что все ожидали, что он будет слушать и восхищаться Ирен Адлер. Смеялся над шутками, которыми перебрасывались Алисия и Ирен. И потом танцевал со всеми по очереди, ну по крайней мере пытался танцевать… Оркестр играл самое его любимое — «Мое сердце, когда я слышу твой голос…», когда Грег решил, что с него хватит. Он сбежал к оранжереям — через заднюю дверь, чтобы не показываться никому на глаза, и, дойдя до них, обнаружил Ирен. Она курила, сидя на ажурной скамье перед входом, в одной только шерстяной шали поверх платья. Увидев Грега, она отвернулась, но он успел заметить на «идеальных» щеках слезы, блеснувшие в свете фонаря. — А, пропади оно все пропадом! — сказала Ирен и вновь повернула к нему лицо. — Отвратительное место, вы не находите? — Сегодня нахожу, — честно ответил Грег. Ирен усмехнулась. Грег пошарил в кармане пальто в поисках сигарет — он действительно не курил с того самого похода с Холмсом в Ист-Энд, но на всякий случай держал их при себе, — но Ирен опередила его — протянула мундштук. Так они и сидели какое-то время — молча курили одну сигарету на двоих. На маскарад Ирен вырядилась пантерой. Она была в шароварах, гибкий хвост извивался словно живой, постукивал по полу. Лили пряталась под маской обезьянки, Алисия — скалящей зубы лошади. Молли, которая скрывала наряд от всех до последнего, оказалась кошкой, но удивительно злобной. Элизабет в облике змеи шипела так натурально, что Грег вздрагивал, когда проходил мимо. Сам он заказал костюм лисы-чернобурки, хотя на самом деле черными были только уши на маске — остальное все пошили из серо-серебристого шелка. Ночью, правда, он едва не выбросил свою маску в камин, но потом подумал, что Лили сейчас не хватало только его проблем вдобавок к собственным. Перед балом Грег стоял несколько минут у зеркала, рассматривал отражение и внушал себе, что глаза сами по себе ничего не выражают, так что его страшные страдания все равно никто не увидит, а серый цвет лица вообще идет к костюму, и т.д., и т.п. Но, по крайней мере, Лили повеселела, увидев его, насколько он мог судить по голосу, как будто подозревала, что он мог не прийти. «Своих» и «друзей друзей» оказалось больше сотни человек — и местных, и лондонских, танцевали в трех залах (карточные столы отправили в гостиную на втором этаже), и бальный был битком набит. Несколько человек вместо целого костюма носили только маски, но большую часть опознать было нельзя. И все же Грег, войдя в зал чуть позже начала бала, знал, что Майкрофта здесь не было. Теперь он понимал, что такое «чувствовать сердцем». Первый танец — «Веселую вдову» — он танцевал с Лили, второй — тустеп — с Алисией. Грег надеялся, что приободрится, но общее веселье угнетало его. Когда оркестр заиграл вальс-бостон, к нему подошла Ирен. — Мы здесь чужие, так давайте поддержим друг друга, — сказала она. Грег улыбнулся, протягивая руку. Он слышал об Ирен разное, но нельзя было не отдать должное ее способности видеть людей. И, возможно, раньше ему следовало ее опасаться, но сейчас его не соблазнила бы и самая привлекательная женщина в мире. Танцевать с Ирен было одно удовольствие. Она не просто чувствовала музыку, она была ее частью, и Грег наслаждался каждым движением, как вдруг при вращении Ирен вырвала свою руку из его и сбилась, развернувшись лицом ко входу. Она тут же извинилась и вновь соединила их руки, и в этот момент Грег увидел их: две маски — рыжая лиса и снежный барс — входили в зал. Сердце Грега запрыгало как теннисный мячик. Он продолжил танцевать, но тут же сбился сам, снова попытался войти в ритм и снова сбился. — Простите, — сказал Грег, расцепляя руки. — Кажется, это не мой вечер. Он обошел танцующих, но лисы и след простыл. Грег снял маску и вышел из зала. Он надеялся, что Майкрофт видел его и последует за ним, но в любом случае Грег не мог больше оставаться здесь. Он свернул было к малой гостиной, потом понял, что сейчас это не лучший вариант, и поднялся на второй этаж. Ему казалось, что он слышит шаги за спиной, но оборачиваться не было сил. В галерее второго этажа шаги позади стали явственнее. Грег вышел на лестницу для слуг, поднялся на пролет и развернулся. Лисья маска шла за ним, приближаясь неумолимо, словно смерть. Грег вздохнул и закрыл глаза. Зашуршали завязки. Сухие теплые пальцы взяли его за подбородок, погладили по щеке. Отодвинулись. Грег распахнул глаза, разглядывая того, кого так долго и так отчаянно ждал. — Майкрофт. — Грегори. Между ними были две ступеньки, и кто-то должен был сделать этот шаг. — О черт! На третьем этаже кто-то приближался к лестнице, послышались голоса. Грег сделал два шага, схватил Майкрофта за руку и потащил вниз. Один пролет, второй, третий. Они вывалились на улицу через заднюю дверь и, не сговариваясь, свернули к оранжереям, ориентируясь на редкие фонарики в саду. Вокруг, разумеется, не было ни души. Дойдя до скамьи, Майкрофт направился в первую оранжерею, но Грег показал ему дорожку, которая вела в обход. Он довел Майкрофта до третьей, самой большой, оранжереи, она стояла ярдах на пятьдесят дальше двух других, и в ней не горел свет. Грег ощупью дошел до конца и только тогда включил небольшую лампу в самом конце узкого прохода. Цветов здесь было мало, в основном помещение было заставлено ящиками под рассаду. Приятно пахло землей. Слева стоял стол, на котором Лили пересаживала цветы. Грег оперся на него, не в силах держаться на ногах. Майкрофт коснулся его, скользнул рукой по плечу, положил руку на талию, вызвав волну мурашек. И твердо притянул к себе, не позволяя отступать. Губы к губам. Грег задохнулся от жаркого, жадного поцелуя; язык Майкрофта ворвался в его рот, не щадя противника, и Грег инстинктивно ответил, стараясь сделать то же самое с ним. Майкрофт взвыл и прижался к нему животом, давая почувствовать твердость в паху; разорвав очередной поцелуй, скользнул вниз и потом вверх по его телу, и еще раз, и еще, дразня и заставляя умирать от желания прикоснуться снова. Когда их лица опять оказались друг напротив друга, Грег обхватил Майкрофта руками, не позволяя ему больше проделывать свой трюк, и принялся шарить по его спине в поисках шнуровки. Майкрофт, однако, не дал ему это сделать. — Нет, не стоит, не сейчас, — зашептал он в самое ухо. Разочарованный, Грег позволил себе оторваться от него. Майкрофт утешающе поцеловал его в губы, напоследок опять засунув язык ему в рот, и опустился на корточки. Ловко, одну за другой расстегнув обе пуговицы на брюках Грега, он спустил их до колен вместе с подштанниками. — О боже, — выдохнул Грег. Майкрофт выполнил обещанное. Теплый влажный язык прошелся по мошонке Грега; теплые нежные пальцы погладили его яички, горячий рот всосал, а язык облизал каждое из них. — Как давно я этого хотел! — выдохнул Майкрофт. Его язык скользнул под яички, и еще дальше, и еще дальше, делая движения взад-вперед. Грег зажмурился, не в силах переносить ощущения, но тут же снова открыл глаза: он не мог не смотреть. Зрелище головы, двигающейся у его паха, сводило его с ума. «Как ему не противно!» — подумал он ровно в ту секунду, когда Майкрофт накрыл его член своим ртом. Сначала головку, потом все больше. Грег вцепился пальцами в его волосы, инстинктивно притягивая ближе, и, не выдержав, застонал. Но испугался, что сделает больно, и отпустил руку. Майкрофт тут же вернул ее на место, на этот раз заглотив член Грега по всей длине. — А-а-а-а! — Грег выгнулся; дернулся, пытаясь отстраниться, опять испугавшись, что причинит боль и Майкрофт не сможет дышать. Но Майкрофт слегка стукнул его по ноге, заглатывая снова. Отстранился и снова заглотил. И снова. Теперь уже Грег подался за ним вслед, но Майкрофт отодвинулся. Он спустил брюки Грега еще ниже и помог ему выпутать правую ногу из штанины, заставив вздрогнуть и еще больше возбудиться от мысли, что если вдруг кто-то зайдет и застанет их, то быстро одеться и сделать вид, что ничего не происходит, не получится. Затем Майкрофт подвинул к Грегу пустой ящик и, перевернув его, поставил на него освобожденную ногу. Встал на колени и, задержав член Грега в своей руке, сказал: — Теперь я не буду вынимать его изо рта. Имей меня так жестко, как только сможешь. Грег ахнул. Майкрофт пристроился между его ног, заглотив член до самых яиц. Грег принялся толкаться, но все еще сдерживал себя. Майкрофт положил руки на его ягодицы, погладил их, на миг соединив пальцы, и, одновременно будто притягивая, сжал, разжал и снова сжал, давая понять, каким должен быть ритм. Все еще не уверенный, Грег чуть ускорился, но Майкрофт снова показал ему, что надо быстрее. Грег добавил еще скорости, каждую секунду опасаясь, что тот начнет задыхаться, потом, осмелев, еще. Майкрофт вернул его пальцы себе в волосы, показывая, как держать его, и снова дал понять, что недостаточно быстро. На этом моменте Грег отключился — он словно видел себя со стороны, нещадно насаживающим, натягивающим изо всех сил рот Майкрофта на свой член под аккомпанемент собственных непрерывных стонов. Темп его движений все убыстрялся, и убыстрялся, и убыстрялся, пока все к чертовой матери не взорвалось, пока он резко не погрузился в ослепляющую пустоту невыносимого наслаждения и потом медленно, мучительными рывками не нашел путь обратно в реальный мир. Майкрофт пил его семя, не позволяя отстраниться. Едва его отпустили, Грег навалился всем телом на стол, шаря в поисках опоры. Его член все еще пульсировал, рассылая импульсы, заставляя цветки удовольствия распускаться то тут, то там во всем теле. Грег закрыл лицо руками, отдаваясь этим ощущениям. — Боже мой, боже мой, — выговорил он, когда они стали затихать. Майкрофт смотрел на него с ласковой усмешкой, стоя в двух шагах от него, с уже приглаженными волосами, с поправленным костюмом, и только красные, припухшие губы и блеск его глаз выдавали, что сейчас что-то произошло. — Рад, что тебе понравилось, — сказал он. — Понравилось? Боже мой, — выговорил Грег. Все еще ошеломленный, он попытался подобрать брюки, но запутался. Майкрофт помог ему одеться и застегнуться. Потом поправил прическу и расположил, как было, все, что двигал. Не глядя друг на друга, они вышли из оранжереи и направились к Локридж-холлу. Под первым же фонарем Майкрофт остановил его и оглядел. Все с той же ласковой усмешкой покачал головой. Грег и сам видел, что чудесные серые брюки его прекрасного костюма теперь выглядели так, будто их пожевали, но обнаружили, что они невкусные, и выплюнули. В любом случае танцевать сейчас у него не было никакого желания. Он посмотрел на Майкрофта. Тот протянул руку и переплел их пальцы. — Я вернусь на маскарад, — в голосе Майкрофта прозвучала печаль. — Это было незабываемое удовольствие, Грегори. Спокойной ночи. Грег накрыл его руку своей. — Кажется, я люблю тебя, — выдохнул он.