Верный друг Оуена

Ночью прошел короткий дождь, и утро было прохладным и чистым. Во влажных листьях кустов шиповника пели птицы, и белые лучи солнца проникали сквозь открытое кухонное окно. Мэтью Оуен, слегка заспанный, но успевший поесть, принять душ, и одеться в чистую одежду из шкафа Алана, спустился в подвал с подносом. В его голове было легко, и он напевал себе под нос, одной рукой раскрывая дверь подвала нараспашку, чтобы свежий воздух и свет проникли туда. Изнутри на него тут же обрушились тяжелые и омерзительные запахи мочи, пота и свернувшейся крови. Алан Сэддлер все еще был здесь, и до сих пор был жив. Он свернулся у батареи, прижав колени к груди и свесив голову. По его щеке ползла муха. - Доброе утро! – с порога сказал ему Мэтью. Алан медленно поднял голову, и муха, слетев, начала кружить под потолком. Его лицо было осунувшимся, мертвенно-бледным, и с одной стороны на месте глаза был чудовищный, воспалившийся сизо-черный ожог. Кожа вокруг него набухла и покраснела, и по щеке бежала тонкая дорожка из смеси гноя и крови. Здоровый глаз Алана ввалился и казался тоже слегка припухшим. Грязные волосы были всклокочены, и в целом Алан выглядел просто ужасно. Похоже было, что он мучился всю ночь, пока Мэтью спокойно и крепко спал в его кровати наверху. - Я принес тебе твой завтрак, - осведомил его Мэтью, аккуратно кладя поднос со специально купленным вчера лимонным пирогом на матрас и роясь в коробке с инструментами. Алан вздрогнул, увидев это. - Спокойно, - бросив на него взгляд, сказал Оуен. – Я просто сниму с тебя цепь, чтоб ты мог поесть. Планы не менялись. Если я сказал, что убью тебя сегодня, то я сделаю это. Я держу свое слово, Алан. Тот смотрел, тяжело сглатывая, и его здоровый глаз часто моргал. Когда Мэтью подошел к нему, и, держа нож у его шеи, взялся за цепи, Алан ненароком дернулся, выдавая свою надежду на побег. - Тихо, - с ненавистью прошептал сказал ему на ухо Мэтью. – Одно движение – и я перережу тебе горло. На самом деле. По-настоящему. Понимаешь? Он неловкими движениями раскрыл замок, и цепь с лязгом упала на пол. Руки Алана, затекшие и почти бесчувственные, опустились вниз, и Алан тихо застонал. Пока он пытался взять контроль над искалеченными руками, Мэтью, быстро обхватив его сзади, потащил через подвал. - Возьми свой поднос, - тихо приказал он, едва они оказались рядом с матрасом, в белом прямоугольнике света. Алан протянул руки вперед, и поднос затрясся в них. Мэтью успел поддержать его прежде, чем тарелка съехала вниз, но половина чая успела выплеснуться на пол. - Смотри, что делаешь! – недовольно повысил голос Оуен и осторожно опустил поднос к нему на колени, ни на миг не отводя в сторону лезвия ножа. - Приятного аппетита, Алан, - с улыбкой сказал он, вставляя в пальцы Алана десертную вилку. У того вряд ли был аппетит, но он неуверенно опустил вилку вниз, сшибая с пирога один из белых кремовых пиков. - Ты хорошо провел эту ночь? – спросил Мэтью негромко, заботливо и нежно, так, как спрашивают маленьких детей. – Было не очень удобно, наверное… Алан, говори со мной! - Самая ужасная ночь в моей жизни… - не своим голосом пробормотал Алан. - Конечно, - Мэтью коснулся щекой его волос, улыбаясь удовлетворенно. – И самая прекрасная ночь в твоей жизни. Та, ради которой следовало жить. - Жить? – отстраненно переспросил Алан, и Оуен с удивлением заметил, как слеза капнула на его тарелку. – Быть может, я не жил вообще. - Ешь, Алан… не тяни резину. Алан медленно положил в рот кусочек пирога и проглотил, вряд ли почувствовав вкус. Но Мэтью знал, что, не смотря на внешнюю покорность, Алан слишком умен, чтобы так просто сдаться. -У тебя какой-то план? – ласково поинтересовался он. Тот покачал головой. - План? – горько усмехнулся Алан. – Все мои друзья мертвы… Моя сестра мертва. Я скоро умру. И обо мне мир не вспомнит. Какой у меня может быть план? - Твои родители будут плакать… - Это всего двое… двое человек. - Я же сказал тебе, что чем-то мы похожи, - сказал Мэтью. – Больше, чем ты думаешь… и сейчас – особенно. Он обхватил Алана свободной рукой, чтобы тот не вырвался случайно, и положил голову к нему на плечо, задумчиво глядя в стену. - Отчаянно цепляешься за жизнь, - проговорил он. – Все люди так боятся умереть. Но ты прав. Мир не вспомнит о тебе, и потеря одного человека ничтожна в сравнении с вселенной. Население Земли растет. Ты заметил? Где бы ты ни находился, вокруг всегда столько людей… От них не спрятаться. Они в домах, над землей, на земле, и мертвые – под землей. Но ты представь себе, Алан, что мы с тобой остались одни на планете. Потому что ничто больше не имеет значения. Ты ничтожество, Алан. Ничтожество. И тебе не убежать от смерти, как и всем остальным. Люди равны перед лицом смерти. Люди одинаковы, когда им пускают кровь. И ты как все. Как бы ты это не отрицал. Но разве это не глупо? Разве твой страх – это не полнейший абсурд? И то, как ты цепляешься за жизнь, и то, как ты плачешь от боли, как ты страдаешь… Разве это не чушь собачья, и разве это имеет значение? - Я знаю, - сказал Алан. Его пирог оставался почти не тронутым. – И я… без смысла прожил эту жизнь. Если бы я мог, я бы…все сделал иначе. - А если бы тебе удалось освободиться, - медленно сказал Мэтью, - что бы ты сделал? - Я бы все начал заново. Мэтью поднял голову с чувством неясной меланхолии. - Ешь, Алан, - снова сказал он. – Это твой последний лимонный пирог. Насладись им как следует. - Знаешь, Мэтью, - тихо сказал Алан, не двигаясь. – Мне почему-то кажется, что ты не убьешь меня. - Что?.. - Ты не убьешь меня, - повторил он. – Не сможешь. И если я сейчас попытаюсь вырваться, ты отпустишь меня, не сможешь удержать. И потом будешь говорить, что я сам сбежал, но на самом деле понимать, что это ты меня отпустил… Потому что если ты убьешь меня, все закончится, и ты останешься один, и ты останешься ни с чем. Все будет кончено. Поэтому ты не сможешь меня убить… но будешь преследовать меня, гоняться за мной вечно… но каждый раз отпускать. Потому что ты не сможешь покончить с этим. Если все закончится, ты станешь пустым. Все потеряет смысл. Говоря это, Алан повернулся, и их взгляды встретились. - Ты ошибаешься, - сказал Оуен. – Ты охуеть как ошибаешься, мальчик. - Я же вижу, Мэтью,- с какой-то трогательной и безнадежной улыбкой возразил Алан. – Я вижу это глубоко в твоих глазах… Мэтью… Пусти меня. Он отставил поднос и слегка подался вперед, но Оуен грубо сжал его. - Ты поел? – спросил он. – Не будь идиотом, Алан Сэддлер. Ты обманываешь себя. - Это ты обманываешь себя, - быстро сказал Алан, и, как будто поддавшись внезапному порыву, рванулся вперед, пытаясь встать на ноги, резко взяв запястье Мэтью и пытаясь отвести его в сторону. Однако тот с дикой усмешкой впился откинутой рукой в его плечо и рванул на себя. Оттянув голову Алана за волосы назад, Мэтью резко полоснул ножом, и лезвие резануло по коже с тем самым неуловимым шершавым чувством, которое заставляло Мэтью закатить глаза и запрокинуть голову, падая на пол вместе с теряющим равновесие телом Алана, под хлынувший прямо на него поток теплой алой крови. Это было безумным, головокружительным чувством слияния с самой смертью. Тело Алана агонизировало прямо над ним, и Мэтью сделал долгий, медленный, болезненный вдох всеми своими легкими, чувствуя, как почти теряет сознание. Все вокруг было сплошным алым цветом, родившимся из истерзанного тела Алана Сэддлера, и весь мир утопал в этом бездонном озере цвета. Затем все внезапно закончилось – так же, как и всегда. Осознание ситуации медленно возвращалось к лежащему в луже крови Мэтью. Тяжело упершись рукой в пол, он поднял голову и струйки крови потекли с его волос. Посмотрев на мертвое тело, упавшее с его коленей, Мэтью громко рассмеялся, этим смехом отвечая на последние слова Алана. Попытавшись встать на ноги, он не удержался на них и снова упал. Затем сел, обхватив руками колени. Выражение его лица медленно стало серьезным. Он сидел один, в пустом подвале, в пустом мире, в луже крови, вытекшей из тела Алана, в мерзком запахе мочи, в прямоугольном квадрате белого света. В дверном проеме появился Артур и застыл на верхних ступеньках. Снизу нельзя было разобрать черт его лица. Мэтью поднял голову, пронзенный внезапным ужасом, мучительно не справляющийся с потоком захлестнувших его чувств, потерявшийся и беззащитный. - Господи… - прошептал он. – Что же мне теперь делать?