Между нигде и никогда

Дура, ну какая же она дура! Где были её хвалёные мозги, когда она разделась перед Снейпом? Перед этим убийцей и предателем! Как бы он ни защищал её сейчас, нутро не изменишь. Он хладнокровно убил человека. Друга, который поверил ему когда-то и вытащил из Азкабана. Который до самого последнего мгновения доверял ему. Почему она не вспомнила об этом, когда его сильные руки обняли её, спасая от пьяной матросни? Так нет же, растаяла, как пломбир на солнце, захотела почувствовать, а какой он на вкус — этот жесткий, как самшит, мужчина с горячим дыханием и руками, пахнущими горькими травами… Он, наверное, смеялся над ней, пока не уснул. Как же, мелкая визгливая заучка, ни кожи, ни рожи, зубы до подбородка, воронье гнездо на голове. Конечно, и зубы теперь в порядке, и волосы хотя бы чистые и расчёсанные. Но он ведь этого не видит. Прогнал, да ещё и дверь заклинанием запер. А она в беспалочковой магии не настолько сильна, чтобы магические запоры отпирать. Да не очень-то и хотелось. Ревела, правда, до утра, как дура. И о чём, спрашивается, ревела? О том, что предатель и убийца пренебрёг, видите ли, её сомнительными прелестями! Утешься тем, что Рон бы, например, не пренебрёг. Подумала так — и передёрнулась. Целоваться с Роном было ещё ничего. Правда, мешала какая-то глупая мыслишка об инцесте, вроде как целуешь собственного брата. Но обнять его вот так, как обнимала ночью Снейпа, целенаправленно вести руку вниз… Нет, до такого её фантазия как-то не доходила. — Он в трюме, осматривает Джонни-прыща, того здорово по башке чем-то приложило. — Кто в трюме? — Гермиона отвлеклась от сумбура, заполнившего ее голову с той постыдной ночи, и посмотрела на Элизабет, которая стояла рядом, облокотившись о фальшборт и свесив травмированные кисти над водой. — «Муж» твой. Опекун который. Что, тяжко любить мужчину, который считает тебя всё ещё маленькой неразумной девочкой? И при этом не думает, что собственная его мать наверняка в твоем возрасте уже пару детишек имела. — Нет, она его в тридцать родила, а больше у неё детей не было. И с чего ты взяла, что я его люблю? — ведьма попыталась изобразить возмущение, хотя сердце ухнуло в пятки. Любит? Она этого убийцу… любит? Нет! — Да с того, что сморишь ты на него, как бездомный пёс на кусок мяса в руке пьяного матроса, как Барбоса на яблоки, как я на Уилла, — Элизабет замолчала и, прищурившись, вглядывалась в абсолютно пустую даль, где, кроме волн с барашками пены, ничего и не было. — Он не тот, за кого себя выдает, — Гермиона попыталась найти хоть что-то отрицательное в том облике, который натянул на себя профессор, играя роль врача и опекуна перед наивными пиратами. — Да. Как и ты. Как я и Уилл. Мы все здесь носим маски. Сколько ему лет? Сорок пять-сорок семь? — Тридцать восемь. — Крепко же его жизнь потрепала. Год назад меня просватали за одного очень хорошего человека. Ему было тридцать шесть, мне семнадцать — самое лучшее сочетание для счастливого брака. Красивый, умный, талантливый моряк, блестящий адмирал. А я в простого кузнеца влюбилась. Может, выйди я замуж за Норрингтона, ничего бы этого не было. И Джек был бы жив, и адмирал карьеру свою в гальюн не спустил. И я не скиталась бы по морям, а была бы обычной богатой дамой, вела дом, ждала домой мужа со службы. Ребёнка бы уже родила, наверное. — Ты жалеешь, что не в того влюбилась? — странная она девушка, Элизабет. Сильная, страстная, цельная. Убийца. — Знаешь, нет. Мне только Норрингтона жалко. Об остальном — нет, не жалею. Если бы я тогда Джека на смерть не оставила — Уилла уже бы не было. По мне, лучше пусть ненавидит меня, но живой. — А почему ты не расскажешь ему всё, не попросишь прощения? Ведь ты его спасла! — А ему нужно было моё спасение? Особенно такой ценой? Как ни крути, факт один: я убила. А кого при этом спасла — уже не важно. Факт один: он убил Дамблдора. Но почему? Закатное солнце светило в левый борт, а они с Элизабет стояли у правого. Здесь, в тени брига, океан потемнел, только как-то отчаянно белели шапки пены на верхушках волн, которые всё не могли успокоиться после вчерашнего шторма. Как там Гарри рассказывал? Они слезли с метлы на Астрономической башне, и Дамблдор пошатнулся, схватившись за грудь. Директор болел весь год, это было видно. Да еще в той пещере заставил споить ему жидкость из каменной чаши. Наверняка, яд. У Волдеморта ничего другого и быть не могло. А потом навстречу им вышел Малфой. И Дамблдор зачем-то Гарри спрятал, да ещё и «Petrificus Totalus» наложил, чтобы не вылез. А сам спокойно позволил разоружить себя «Expelliarmus». Зачем? Ведь проще было мальчишку разоружить. Или был уже настолько слаб, что не смог щит поставить? Но на Гарри же его сил хватило. И потом давай с Драко разговаривать: ты, мол, не убийца… А тот, действительно, не убийца. Он уже совсем палочку опустил, когда Пожиратели подтянулись. И тоже ждали, нет бы самим директора заавадить. А Драко вообще скис. Итак, как описывал Гарри: в одном конце площадки Дамблдор почти сполз по стене, держится только на силе воли да каменных перилах. Напротив — потерянный Малфой. Все его предыдущие попытки навредить директору провалились. Вообще-то, те попытки могли удаться только при невероятном стечении благоприятных обстоятельств. Ожерелье просто не могло попасть в замок с учеником: Филч проверял каждого, а Кэти вообще не стала бы ничего прятать или пытаться проникнуть в замок тайком. Подсовывать отраву лучшему зельевару современности — нонсенс. Дамблдор не только двенадцать способов использования крови дракона открыл. У него куча трудов по таким тонким зельям, что в школе их не проходят, но она-то читала. Третья попытка — и никак. Даже не пытается сымитировать «Avada Kedavra», и уйти с башни не может. Шаг в сторону — и Пожиратели направят палочки на него, а потом будут убиты и его родители. И тут пришёл Снейп. Ставим себя на его место и видим: беззащитный слабый старик, почти без сознания. Напротив беззащитный мальчишка, пока еще в сознании, но помощи от него никакой. За его спиной двое Пожирателей навели палочки на Дамблдора. За спиной? А на Дамблдора ли были наведены палочки? Если Драко не выполнит поручения Лорда, он умрёт первым. А потом уже можно расправиться с директором. Слева Беллатрикс, уж в её силе и скорости Гермиона могла убедиться воочию — три не самые слабые ученицы ничего не могли с ней сделать. Справа оборотень, который только и ждёт, кому бы в глотку вцепиться. Снейп толкнул Малфоя, поставив его перед собой, загородив от Кэрроу. Если бы Снейп был заодно с Пожирателями, то он бы, конечно, убив Дамблдора, пустил Фенрира и Беллатрикс расчищать перед собой дорогу. И по трупам учеников спокойно бы дошёл до антиаппарационного барьера. Но он провёл их тайным учительским ходом, так что никто не пострадал, кроме Билла, которого ещё на пути в башню помял Грейбэк. Ну, Гермиона, думай, а что бы ты сделала на месте Снейпа, будучи членом Ордена Феникса и учителем школы? «Avada» в Беллатрикс? Сдвоенное заклятье от Кэрроу, а Грейбэк перегрызает горло директору или Драко. Напасть на Фенрира? То же самое, только Белла убьет Дамблдора, а потом они схватят мальчишку и, перешагнув через твой труп, спустятся в коридоры Хогвартса. Напасть на брата и сестру, которые стоят за твоей спиной? Развернуться не успеешь — и ты мёртв. И это не считая Нерушимого Обета, который, по словам Гарри, дал Снейп Нарциссе. Выход остаётся один: убить директора, спасая тем самым жизнь Драко. И ещё необходимо было увести из школы Пожирателей Смерти. Грейбэк уже предвкушал, сколько внизу ждёт детей, которым он может перегрызть глотки. Да и Беллатрикс никогда перед смертельным заклятьем долго не думала. Погибни Снейп — в Хогвартсе была бы резня. Так вот, в чём было дело: слизеринский декан спасал их всех: учителей, учеников, фениксовцев. А они заклеймили его предателем. Впрочем, это клеймо помогло впоследствии декану стать директором. Магглорождённые ученики, кроме неё и Дина, все были в школе. Каково им там приходилось — она не спрашивала, но они были сыты, одеты и под крышей. В отличие от взрослых магглорождённых волшебников, которые хватали её за подол, прося подаяние на улицах Лондона. Ох, дура она, дура! Как же она сразу не догадалась? Ведь Гарри ринулся тогда следом за ними. Пять Пожирателей, не считая мелкого Малфоя. А они его не только не убили, даже не захватили, чтобы своему змееЛорду на блюдечке преподнести! Снейп, по словам Гарри, сказал, что Поттер принадлежит Волдеморту. Ну, так хватай и тащи! А они заклинаниями давай перебрасываться, как на уроке. Преподаватель ЗОТИ еще и лекцию успел прочесть о пользе окклюменции и невербальных проклятий. Учителя остались учителями. Один пожертвовал жизнью, чтобы спасти детей, а другой — честью. А теперь и жизнью, потому что Волдеморт убил его, надеясь стать хозяином старшей палочки. И Снейп даже намёком, даже мысленно не показал, что истинным хозяином её был Драко Малфой. До того момента, конечно, когда Гарри вырвал у него из рук все палочки, в том числе и Старшую. Вот тебе и убийца. Предатель. Его предательство спасло больше жизней, чем все подвиги того же Моуди, земля ему пухом. Но почему же он не сказал об этом, когда она спрашивала? Почему или орал, или менял тему разговора? Надо рассказать ему то, о чём она сама догадалась. Что не считает его предателем. И убийство это было вынужденное. Такое, как у Элизабет. Она тоже убила одного друга, чтобы выжили все. И она любит Снейпа. Северуса. Да, точно. Она любит Северуса Снейпа. И так сразу стало легко и понятно. О, конечно, Гермиона, пылая энтузиазмом, ворвалась в каюту и выложила профессору всё, до чего додумалась, исключая своё последнее открытие. Признаться в любви Ужасу Хогвартских Подземелий у неё язык не повернулся. Особенно после слов: — Ваши умозаключения можете оставить для Пинто и Раджетти. Это вполне в их духе — наивные рыцарские романы, самопожертвование, «жизнь за други своя»… Впрочем, вы можете перенести ваш бред на бумагу и издать его. Думаю, будет пользоваться успехом среди юных барышень и дуреющих от скуки ведьм мерлиновского возраста. И посмотрел свысока, чуть сощурив глаза и поджав губы. Гермиона задохнулась, пытаясь возразить, но не нашла нужных слов, а оскорблять человека, которого только что в лицо назвала героем, было как-то неловко. На вторую ночь после шторма они проснулись от криков и звона металла на палубе. Снейп в темноте соскользнул со своего сундука, как будто и не спал вовсе, а Гермиона запуталась в тонком одеяле. — Тссс… — теплый палец прижался к губам девушки, еле слышный шепот коснулся уха, — не двигайтесь. И профессор тут же одним движением бесшумно переместился к двери в помещение госпиталя. Луч лунного света отразился от холодной стали клинка — верный кинжал уже скользнул магу в руку. А в соседней каюте разгоралась драка: — Сгинь, Гнус! Доктор с женой нам жизни спас! — голос рулевого, который без пальцев. Судя по звуку, он стоит прямо за дверью в каюту «доктора» Снейпа. — Да не трону я твоего коновала! Мне он и не нужен. А вот жёнушкой ему придётся поделиться! — гнусавый голос незнакомого матроса. Профессор как-то обмолвился, что почти половина команды «Стелла ди Маре» больна сифилисом. Видимо, это один из тех, кто уже потерял свой нос. — Уйди, Гнус! — А то что? Прирежешь меня? — Уйди, не доводи до греха! Глухой стук, удар, скрежет железа, сдавленный хрип. — Встретимся в аду, святоша! — дверь распахнулась, в проеме показалась невысокая, но на удивление широкая фигура. Проблеск клинка — и пират уже валится на пол, хрипя и булькая кровью. Гермиона зажала рот руками, чтобы не закричать, укрылась с головой и съёжилась в своей узкой продавленной многими поколениями пиратов койке. Глядя на драку, завязавшуюся в тесной каюте, через узкую щёлочку, она мучительно соображала, чем может помочь Снейпу. А он, опрокинув Гнуса на тех, кто ломился в дверь следом за ним, загородил собою проём. — Ты это, док, ты брось железяку-то! Мы тебя не тронем. Только бабу твою чуток пощупаем — и всё. Делиться надо, док. Чтобы всё по-честному! Тебе долю с нашей добычи, нам — с твоей, — и резкий неприятный хохот нескольких глоток. Кто-то из тех, кто вломился в лазарет, принёс лампу, и вся сцена предстала перед Гермионой, как гротескный театр теней. На переднем плане высокая худая фигура мага: ноги чуть согнуты в коленях, корпус немного наклонён вперёд, руки полусогнуты. На левой намотана какая-то тряпка, видимо, камзол (и когда только успел), а в правой холодно поблёскивает кинжал. Перед ним плотной стеной низкорослые пираты. Сколько — не видно, лампа качается, головы то появляются в её свете, то исчезают. Гнус, видимо, так и валяется под ногами, до него свет не достаёт, пираты загораживают. — Только суньтесь, падаль. Переведу вас на должность, которой вы только и заслуживаете, — акулий корм! — шипение зельевара, доводящее первоклашек до энуреза, на обладателей лужёных глоток подействовало, как приглашение пропустить стаканчик, — они двинулись вперёд всей толпой, но, по счастью, застряли в дверях. — Сивый! Оттащи Гнуса в сторону — отгнусавил своё! — распоряжался кто-то из задних рядов. — Козявка! Саблю спрячь! Кэп велел брать коновала живьём. — Охренел? Он уже завалил Гнуса! — Кэп повесит тебя просушиться на рее, если этот шпак сдохнет! Если так не терпится — пощекочи легонько, чтобы копыта не откинул, — обладатель командирского тона тоже чуть гнусавил. Труп оттащили, и двое матросов одновременно протиснулись в узкую дверь. Снейп отбил кинжалом широкое лезвие абордажной сабли тощего мелкого пирата, подставив левую руку под клинок второго, толстошеего и кривоногого. Резкий рывок в сторону, и сабля первого острием опускается на голову второго, который потянулся за своим кинжалом, застрявшим в ткани. Гермионе не очень хорошо было видно, но, кажется, первый получил еще и пинок, потому что выпустил свое оружие и упал на пол, рядом со своим товарищем, заливающим кровью пол каюты. А в освободившийся дверной проём лезли озверевшие от крови бандиты. Снова звон железа, глухие удары, и на Снейпа наваливаются сразу двое. Все падают на пол, но зато поднимается тот, что был с саблей, получивший от Снейпа пинок в причинное место. И последний, который командовал — повыше, покрепче остальных. Он стоит в дверях, в одной руке лампа, а в другой пистолет, направленный на девушку. — Высунь грабки из-под одеяла, краля. И учти, если в них будет пистоль или ножик — твоему муженьку не поздоровится. Если бы в руках у Гермионы и был пистолет, она, конечно, уже разрядила бы его в одного из тех, кто ломился в каюту. Но, увы. Безоружная, беззащитная, одна против разгорячённых дракой и похотью пиратов… Ужас слепящей волной накатил на девушку. Она непроизвольно вскинула руку, как будто ладонь могла защитить её от пули. И произошло то, чего не случалось с ней больше семи лет. Неконтролируемый выброс магии впечатал тощего пирата в его командира. Тот, видимо от неожиданности, спустил курок. Тело матроса вспухло спереди волдырем, который сразу лопнул, разбрасывая вокруг тёмно-багровые брызги. Что-то прожужжало возле уха Гермионы, ударилось в дощатую переборку позади её койки. Медленно, как будто воздух вдруг стал плотным, и его приходилось продавливать, матрос начал оседать на пол. Лампа упала, покатилась по полу, расплёскивая масло, и погасла. А из грудной клетки стоящего в дверях пирата торчало тускло блестевшее лезвие абордажной сабли. И время сдвинулось с места. Гермиона не стала смотреть, кто пришел им на помощь, а выскользнула из койки и ринулась растаскивать груду тел посреди каюты. — Северус! Северус, где ты? Подожди… Я сейчас… Пираты были неимоверно тяжёлые, но, отвалив второе тело и освободив лежащего под ними профессора, она приникла к его груди, стараясь сквозь собственные всхлипы разобрать стук сердца. — Слезь с меня… глупая девчонка, — голос прерывался, но Снейп пытался презрительно шипеть, как будто он в школе застал её на прогулке по замку после отбоя, а не валялся в луже крови после сражения с пятью бандитами. — Жив… Боже… Мерлин, жив! Ты ранен, Северус? Где? — быстрые ладошки обшарили тело мага, чтобы на ощупь проверить целостность. — Я не ранен. Прекрати меня лапать, нахалка! Вытащи из сундучка костерост. И зажги уже лампу, перепутаешь ещё, от великого ума, со слабительным. Гермиона схватила лампу, совершенно неосознанно зажгла ее невербально и беспалочково, подскочила к сундучку. Так, костерост разводится десять капель на полстакана воды. Как у неё в руках оказался кубок, откуда в нём взялась вода, она так и не поняла, но раздумывать над этим не было времени — надо было считать капли. — Давайте, я помогу вам, — девушка осторожно подняла голову зельевара, стараясь не потревожить грудную клетку — дышал он с трудом. — Сэр, вы сможете встать? — Зачем это, мисс Грейнджер? — Чтобы лечь на койку. На полу кровь… — У меня сломаны ребра, безмозглое вы создание. Если я лягу на ваше, с позволения сказать, ложе, у меня сформируется горб. А я не хочу им обзаводиться на потеху всяким выскочкам. — Но пол… — Жёсткий. Этого достаточно. Кровь отмоете утром, когда мои кости срастутся, и я смогу освободить вам поле деятельности. — Да, сэр. — Нечего тут изображать надо мной скорбящую вдову. Проверьте лучше, как там наши пациенты. Гермиона ринулась из каюты, оскальзываясь на тёмно-багровых лужах и перешагивая через неподвижные тела. Первый их раненый был мертв — Гнус вспорол ему живот, — и защитник доктора и его «жены» валялся у двери, зажимая сведёнными в судороге пальцами сизые кольца вывалившихся кишок. Зато второй, со сломанной ногой, был жив, только без сознания. Он сумел подняться, допрыгать по стеночке до двери в каюту врача и проткнуть последнего из нападавших его же саблей. После чего сознание покинуло беднягу, он упал на пол, заливая лазарет кровью из разошедшегося шва. Гермиона, глотая слезы, быстро вымыла руки, обработала и зашила рану, но перетаскивать раненого на постель не стала — всё равно сил не было. А колдовать без палочки она по-прежнему не решалась. Так её и нашла Элизабет — сидящую на полу возле сундука. Гермиона подложила под голову своего профессора изрезанный клинками камзол и осторожно гладила Снейпа по слипшимся от чужой крови волосам. А вокруг остывали тела тех, кто ворвался к ним в каюту. Мисс Суон рассказала, что капитан «Стелла ди Маре» решил забрать себе не только плату за проезд, но и все деньги, что вёз Уилл, и продукты, которыми был нагружен старенький бриг. А для этого всего-то и надо было — убить трёх офицеров, да двух матросов. Врача они хотели заставить работать на них, только не подумали, что он будет сражаться за себя и свою женщину, как безумный. Но, как ни странно, не вся команда решилась выполнить приказ капитана. Примерно половина матросов перешли на сторону Барбосы и помогли перебить тех, кому золото и прелести двух девушек в мужской одежде затмили разум.