Между нигде и никогда

Снейп спустился на берег. Куда угодно, только подальше от этой несносной девчонки. Ещё один вопрос, ещё один такой пронзительный взгляд — и он не выдержит. А что, собственно, он может сделать? Ударит её? Немыслимо. Наорёт? Не подействует. Уйдёт в лес? Не выход. Островок — две мили на три. Настырная пигалица скоро его найдёт и снова с каким-нибудь вопросом привяжется. Придётся просто сбежать на прибрежную скалу, подставить лицо ветру и надеяться, что девчонка останется дуться в хижине. Связался чёрт с младенцем. Говорят, их устами глаголет истина. Ладони удобно легли на нагретый за день камень, морские брызги, изредка долетавшие до лица, охлаждали горящую кожу, ветер трепал отросшие волосы. Вот также и тогда, год назад, на Астрономической башне… Когда Флитвик прибежал к нему, крича, что в замок пробрались Пожиратели. Он представлял угрозу, маленький, но очень искусный маг. И прежде всего, для самого себя. Он бы кинулся в бой, стараясь разоружить и остановить ошалевших от вседозволенности отморозков. Но те, кого впустил в школу глупый мальчишка с непомерными амбициями, церемониться бы не стали. А от «Avada Kedavra» щитов ещё не придумали. Пришлось оглушить своего бывшего учителя и оставить в подземельях под парой простых запирающих заклятий. Как мелкой пигалице удалось всё точно угадать? Её же не было с ними там, на продуваемой всеми ветрами верхней площадке Астрономической башни. А что рассказал Поттер — можно представить: «Слизняк-Малфой разревелся, а потом пришел Снейп, убил директора и сбежал». А эта невероятная девчонка даже о роли Кэрроу догадалась. Директор их не интересовал, они пришли, чтобы убить Малфоя. Если убрать Драко — Люциус пойдёт вразнос, и страшно даже подумать, что натворит обезумевшая от горя Нарцисса. Ну, порешат Малфои пару-тройку приближённых Лорда. Да даже десяток — не жалко. А потом хозяин уничтожит их. И место рядом с ним освободится для тех, кто так рвётся в Ближний Круг, что готов для этого резать своих. Для Кэрроу. Единственное, что их тогда сдерживало, — это боязнь, что Беллатрикс не простит им убийства племянника, единственного наследника двух родов. А сражаться с миссис Лестрейндж — дураков нет. Она между двумя «авадами» даже вдоха не делает. Потом была аудиенция у Лорда. Балансирование по тонкому лезвию между правдой и ложью. «Да, милорд, Драко не смог убить Дамблдора... Нет, милорд, он пытался... Это моя вина, милорд, это я не дал ему проявить себя… Несомненно, милорд, он бы сделал это, если бы я дал ему время собраться с духом». И призвать в свидетели этих недоумков, Грейбэка, Лестрейндж и Кэрроу. Они подтвердили, конечно, ведь всё примерно так и было. Вытерпеть по паре «Cruciatus»: мальчишке — за то, что не выполнил приказ, зельевару — за то, что выполнил. Том на радостях даже Ближний Круг расширил, исполнил голубую мечту Кэрроу. У Лорда было благодушное настроение: старый враг пал, теперь между Томом и мировым господством стояли только мелкий удачливый мальчишка да глупое пророчество. Как она могла понять всё это? Ни орденцы, ни Пожиратели не допёрли, почему так все вышло. Почему он Дамблдора убил, а Грейбэка в коридоры Хогвартса не пустил? Почему Поттера не захватил? А ведь возможность была, еще какая возможность, когда недоумок у его ног без палочки валялся! Впрочем, что теперь гадать? Пути назад ему нет. Если удастся выжить — где-то придётся начинать всё с самого начала. В чужой стране, без денег, без поддержки. Что ж, не привыкать. А умрёт или авроры с того света вытащат, чтобы дементорам скормить, — значит, судьба такая. А эта реинкарнация Ровены и Годрика в одном лице ещё и выдала: что бы ни случилось, останется с ним, Снейпом. Глупая девчонка. Да на что она ему нужна? Возись с ней, следи, чтобы никто не обидел да сама ни во что опасное не влезла. И эта её тонкая гибкая фигурка, нежная кожа и невероятные глаза цвета гречишного мёда! Он же не железный, терпеть все это. А она ещё так смотрит последнее время. Странно смотрит. На него так никто не смотрел. Нечитаемое выражение глаз. Ну не может же это быть тем, чем кажется: нежностью и любовью. Это должно быть что-то другое, но что? Глупость какая-нибудь очередная. Вроде того бреда, что приключился с ней после драки с матросами «Стелла ди Маре». Надо же, чего только этим девчонкам с перепугу в голову ни придёт. Ещё и посмела его по имени называть! Неслыханная наглость! Хорошо, что быстро сама опомнилась, на «вы» перешла. И плохо, что нет баллов, чтобы снять их за неуважение к старшим. Только бы эту неугомонную до конца довести. А то ведь стоит отвернуться — тут же во что-нибудь вляпывается. Вечно этой выскочке неймётся. Ночами своих безголовых приятелей из всяческих смертельно опасных приключений вытаскивала, а днём на уроке от её вытянутой руки спасения не было. Всё-то она знает лучше всех, всё-то ей не терпится продемонстрировать свои успехи. А здесь ни книг, ни конспектов. Другая на её месте с него бы не слезла, пока он половину их общего жалования на наряды и драгоценности не потратил. Благо, уж где-где, а на пиратском острове и того, и другого было вдосталь. А эта успокоилась на двух платьях, которые он нашел. Да и платья-то оказались не подходящими для юной девушки. Молчит, даже не упрекнула. Вместо того, чтобы с Тёрнером заигрывать — красавец, умница и свободен, — ломает голову над его, Снейпа, прошлым. Оно ей надо? Уборку в каюте и в хижине на себя взяла. Во время шторма и после того побоища сама всё вымыла, пришедшего по приказу Барбосы матроса выгнала в шею вместе с его шваброй. Ей бы в истерике биться — столько трупов зараз, а она тряпкой по полу елозит. Своими маленькими руками с тонкими пальчиками. Даже жалко её было. Но ничего, тащит ведро с красной от крови водой, руки тоже по локоть красные, и улыбается. Они бы в школе так за собой котлы убирали. Впрочем, её-то котел всегда к концу урока блестел. Странно, но здесь, наедине с ним, она, кажется, больше молчит, чем в школе. Только спросит что-нибудь из той, тайной его жизни. Как получилось, что меч в лесу Дин оказался, да какой у него патронус. Снейп отмалчивался или сбегал на берег. Оправдываться, объяснять свои поступки — что может быть унизительнее? Он всю свою сознательную жизнь унижался. Перед отцом, умоляя не бить мать. Перед «мародёрами» этими, просто потому, что они нападали толпой и имели возможность унизить. Перед Лордом, который вообще считал унижение единственным способом общения. Перед Дамблдором, когда ползал на коленях и умолял спасти Лили. Больше он никого никогда не умолял — бесполезно. И никогда никому ничего не объяснял, кроме, конечно, учебного материала толпе балбесов, которые, впрочем, всё равно его не слушали. Почему-то объяснять что-то, отличное от учебного материала, всегда унизительно. А перед Грейнджер ему унижаться не хотелось. Лучше «Crucio» вместо завтрака, обеда и ужина, чем пытаться объяснить этой кареглазой, почему ты сделал так, а не иначе, и мучиться сомнениями, а правильно ли она поняла твои мотивы. Глупость какая. Ну почему его должно волновать, понимает ли тебя наглая малявка? А вот волнует. Плохо будет, если действие Глотка Живой Смерти закончится раньше, чем это лохматое недоразумение из комы выйдет. Тогда его выкинет в реальный мир, а беспомощная девушка останется одна среди пиратов. В реальный? А этот какой? Здесь они испытывают голод и жажду. Сортир, извиняюсь, регулярно посещают. Месячные на Тортуге у девчонки прошли, он по запаху определил. Как она ни подмывалась, запах свежей крови имеет удивительную способность проникать всюду. И сегодня, когда он сбежал на берег, она валялась в хижине, прижав колени к животу, бледная как смерть. Ничего, он тайком в чай болеутоляющего капнул из сундучка, скоро должно полегчать. Пираты две недели назад отчалили полным составом, оставив их сторожить большую хижину, кое-как сляпанный док с деревянными подъёмными механизмами и несколько акров дубовой рощи. После неудавшегося бунта, когда Барбоса зарезал капитана «Стелла ди Маре», оставшиеся в живых перешли в его команду. Вскоре они на двух ветхих кораблях — старом бриге и еще более старой шхуне — отправились куда-то к берегам Китая. А значит, плавание продлится месяц только в одну сторону. Да месяц обратно, если всё у Барбосы сложится удачно. История повторялась: они с Грейнджер вдвоем на острове, только на десяток градусов севернее. Мало того, начинка у этого островка примерно та же, что у вулканической скалы в Карибском море. Похоже, не первое поколение пиратов использовало островок в заливе Фанди у берегов Новой Шотландии как филиал банка Гринготтс. Под землёй пряталась большая пещера, к ней прорыт ход, укреплённый каменными блоками. Сделано даже фальшивое дно — мощное дубовое перекрытие засыпано каменной крошкой, на ней стоит сундук с серебром и несколькими золотыми монетками. На случай, если кладоискатель найдёт-таки вход в тоннель, он увидит это богатство и не будет искать дальше. А под слоем крошки скрыт люк, который ведёт в саму пещеру. Когда-то, видимо, здесь действительно были спрятаны сундуки с золотом. Теперь лишь несколько разломанных дубовых досок — остатки тех сундуков — да мешок, что Тёрнер привез с Острова Мёртвых, изрядно полегчавший. Барбоса оставил их одних в уверенности, что сами они с острова не выберутся, вход в тоннель не найдут, а найдут — так серебра с них хватит. Но он не знал, что имеет дело с волшебниками. После конфуза на Исла-де-Муэртэ, когда маг пропустил пещеру сокровищ под ногами, Снейп проверял все поверхности, куда заносила его судьба. Так он и нашел этот обанкротившийся тайник, уже после отбытия его хозяев. Грейнджер обрадовалась находке, как хаффлпаффец навозной грядке. Именно в таком ключе. Она разгребла завалы досок, тёрнеровский мешок поставила в ближний угол, в него же засунула несколько найденных среди щепок монет и занялась благоустройством дальнего конца пещеры. Первое, что волшебница-недоучка попыталась сотворить, — иллюзию каменной стены, перегородившую пещеру пополам. Иллюзия вышла корявая, продержалась пять минут, задрожала и растаяла, но девчонка не угомонилась. Новоявленным Робинзонам пираты оставили запасы солонины и оружие, теперь бы научиться из него стрелять. Эти их однозарядные ружья — легче зайца догнать и прикладом прибить, чем пулей в него попасть. Но Снейп упорно пытался стрелять, а когда терял терпение — глушил зверька прицельным «Stupefy». Правда, без палочки больше доставалось окрестным кустам, чем добыче. Но за всё время их пребывания на острове к солонине они ни разу не притронулись, что наполняло бывшего директора гордостью. А ещё на острове оказалось неисчислимое множество трав, которые в конце июня как раз достигли оптимальной стадии для сбора и заготовки. И зельевар каждый день возвращался с охоты с мешком, набитым пучками трав, корешками, веточками и соцветьями. Грейнджер в это время оборудовала из обрезков досок из дока и остатков сундука примитивный стеллаж у дальней стены пещеры. Потом она перетащила в свой закуток под землёй один из топчанов, на которых спали матросы. И всё тренировала свою иллюзию. Снейпов сундучок с волшебными зельями перекочевал в пещеру, а вместо него Грейнджер оборудовала новый, заняв один из пустовавших в хижине. Теперь они варили зелья из того, что профессор приносил из своих экспедиций и ингредиентов, приобретённых на Тортуге. Кроветворное, болеутоляющее, ранозаживляющее, слабительное, закрепляющее… Отсутствие большинства магических ингредиентов угнетало профессора, и он, выполнив свою часть работы, всё чаще уходил на восточный берег острова, садился на камень и глядел вдаль, туда, где берега не нарушали ровной линии, разделяющей синее небо и синюю воду. — Профессор, а если в кроветворное дубовой коры добавить, зелье же своих свойств не потеряет? — появилась за спиной, он даже и не услышал её шагов. — Не потеряет. Только не понятно, зачем это вам, мисс Грейнджер, понадобилось: добавлять в кроветворное дубильные вещества. Они же сгущают кровь? — А мне это и надо. Яд Нагайны разжижает кровь, поэтому Артура Уизли долго не могли вылечить. А если в кроветворное добавить коагулянт, он будет нейтрализовывать действие яда, пока тот полностью не расщепится противоядием. — Какой ещё яд Нагайны? Грейнджер, о чём это вы бормочете? — надо проверить, не напекло ли девице голову. Или он с болеутоляющим переборщил? Что-то она запуталась во времени и пространстве. — Это очевидно. Если я всё же не умерла, у меня появится шанс спасти вас. — Спасти? Каким, интересно, образом? Наши истинные тела ещё даже не появились на свет! Мы с вами находимся здесь временно, пока не пришли в себя. Когда-нибудь мы очнемся, и ничего этого не будет — ни острова, ни океана. — Профессор, я знаю этот остров. Я читала про него. В середине девятнадцатого века трое кладоискателей найдут тот сундук с серебром, что стоит на фальшивом полу. Будут ходить слухи и про пещеру, но в неё так и не проникнут. А ещё та дамба, которая служит для осушения дока, она же запирает пещеру. Помните, там дубовый люк. Если его закрыть и начать осушать док, то вода пойдет по второму ярусу, а пещера под ним останется сухая. — И что из того, мисс Грейнджер? Согласен, на Земле не много островов с таким хитрым устройством, но где гарантия, что мы с вами находимся в том же самом пространстве, но в другом времени? Не забывайте, в реальном мире у меня на шее рана, а здесь её нет. — Гарантии никакой, конечно. Но всё же, давайте оставим ваш лекарский сундучок здесь, профессор. А когда пираты вернутся за нами, мы возьмем с собой тот большой сундук, что мы с вами подготовили. — Да делайте, что хотите, Грейнджер, только оставьте меня в покое! И не смейте мешать кроветворное с коллагеном, если не хотите, чтобы ваш пациент умер от тромбоза. — Хорошо, сэр, не буду, — прищелкнула языком и убежала, оставив его наедине с волнами. Вообще-то, идея этой лохматой непоседы не так уж и безумна. Монеты, одежда, оружие этого века практически не отличаются от таких же предметов, только упрятанных за стекло музейных витрин. Попасть бы еще раз на Исла-де-Муэртэ, проверить, что же там фонило магией в дальнем углу? Может, волшебная палочка? Было бы совсем не лишне. Насчет невозможности аппарации без палочки он, конечно, Грейнджер просто пугал. Иначе множество маленьких волшебников не дожили бы до поступления в магические школы, не успев увернуться от падающего камня или нападающего хищника. Можно мгновенно перемещаться без палочки. Правда, это требует гораздо бόльших усилий и сосредоточенности. А через три дня его расщепило, когда он учился аппарировать беспалочково. Не сильно, но болезненно — кожа со спины и чуть пониже осталась где-то на западном конце острова, а всё остальное благополучно брякнулось на восточный и тут же потеряло сознание. Очнулся он в пещере на том самом топчане, который эта настырная девчонка полдня левитировала по подземному ходу. Он принципиально не стал ей тогда предлагать свою помощь, думал, помучается с люками да и бросит свою затею. Не бросила. — Ну вот, а вы ворчали, куда я столько зелий варю. Кстати, и мазь ранозаживляющая тоже пригодилась. Маленькие ладошки едва касались саднящей спины, холодок мяты облегчал жжение. Задница уже не болит, она что, и там тоже мазала? — Теперь выпейте болеутоляющее и Сон без сновидений. — Грейнджер, откуда зелья? Вы что, в мой сундук залезли? — И залезла. Вы мне нужны живой и здоровый. А ранозаживляющее я уже на замену заготовила. Выварила кору дуба, зверобой, крапиву и тысячелистник, смешала с желатином и наложила стазис, чтобы не высохло. Лучше бы, конечно, глицерин или слизь флоббер-червя, но где же их здесь взять? А желатина у меня много — я все кости, которые после пиратских обедов остались, собрала и выварила. А я, знаете, как перепугалась? Слышу, что-то как стукнет! Выбегаю, а это вы лежите, и весь в крови. Я уж думала, мы снова дома, в Хогвартсе, только гляжу — дубы вокруг и море рядом шумит. И никакой Визжащей хижины. А это вас расщепило. Пейте, пейте! Как без палочки аппарировать, так мы первые, а как лекарство горькое выпить, так сразу морщимся! — Грейнджер! — Что? — Заткнись! Надо же, заткнулась. Вздохнула, пузырьки на стол отнесла и присела рядом. Руку свою на его затылок положила, волосы перебирает. А они, между прочим, со вчерашнего вечера не мытые и с утра не расчесанные, а, значит, сальные и спутанные. Но прогнать девчонку сил уже не было, и Снейп провалился в сон без сновидений. Проснулся он от того, что в нос ему лезли настырные лёгкие пряди. Несносная девчонка спала сидя, положив голову на его подушку. Нет, ну какой смысл просиживать ночь у его постели? Он же не умирающий! Зелья работают, как надо, спина уже целая, он даже во сне на неё перевернулся и боли не почувствовал. Шрамы, правда, останутся. Но это не страшно, стриптиз ему не танцевать. Магу представилось, как он, извиваясь у шеста, сбрасывает черную мантию, а под ней — голая ободранная спина и такая же ободранная задница. Он призывно оглядывается через плечо, взмахивая сальными прядями и демонстрируя всем свой выдающийся нос. От этой картины рот кривится в горькой усмешке. И тут Грейнджер проснулась. — Профессор… У вас такая замечательная улыбка… А у тебя, чудо неразумное, она просто волшебная. От одного взгляда этих тёмно-вишневых глаз сердце пропускает удар, а потом несётся вскачь, кровь начинает стучать в ушах, руки подрагивают. Мягкие нежные губы легонько касаются его небритой щеки… — Что ты делаешь, глупая девчонка? — То, о чем мечтала уже месяц. Целую вас, — она отводит рукой волосы, закрывающие его ухо, и чуть прикусывает мочку. — Прекрати, — а руки уже живут своей жизнью. Одна ласково поглаживает затылок под пушистыми легкими волосами, а вторая добралась до тёплой нежной девичьей спины под рубашкой. — Завтра ты об этом пожалеешь. — Завтра? — лёгкий поцелуй в ложбинку чуть ниже уха. — Какое завтра? — ещё один поцелуй, теперь под подбородком. — У мертвецов нет завтра, — мелкие зубки чуть прикусывают шею. — У них есть только сегодня и сейчас, — влажный язычок облизывает впадинку над ключицами. — Грейнджер, что ты со мной делаешь? — это уже стон, сигнал о сдаче, белый флаг на мачте. И маленькая женщина, поняв это, смеется тихим довольным смехом. Она отрывается от него, чтобы снять через голову свою рубаху и остается только в просторных холщовых штанах. Маленькие белые груди с розовыми ореолами и торчащими чуть в стороны горошинами сосков выделяются на фоне загорелого тела. Они такие нежные, трогательные в золотистом свете факела. Их так хочется накрыть руками, ощутить это совершенство гладкой юной кожи, почувствовать, как твердый сосок упирается в ладонь. Тонкая спина выгибается под его руками, и Снейпа накрывает желанием прижать к себе эту невинную развратницу. Вдавить её в топчан под собой, размазать по своему горящему телу, ворваться в неё и умереть в ней. Вместо этого он вдруг ощущает прохладу пещеры, коснувшуюся живота, ног и напряжённого, пульсирующего члена. Гермиона, да, теперь уже Гермиона, одним движением отбросила одеяло и жадно рассматривает его обнажённое тело. Сама же, между прочим, и раздела вчера, когда обрабатывала ободранную спину и задницу. — На меня ещё никогда так не смотрели. — Как так? — в лихорадочно блестящих шоколадных глазах мерцают отблески факела. — Как будто я съедобен. — Ты сладкий, — она нагибается, перекидывает ногу через его бедро и опускается сверху. — Ложь, — грубая холстина едва не царапает нежную кожу, натянутую, с выступившими венами, завязка давит на головку так, что хочется взвыть. Он быстро просовывает руку и дёргает за шнурок, удерживающий мужские штаны на тонкой девичьей талии. — Сними их. — А ты помоги, — и смешок прямо в его открытый рот. Да нет ничего проще — её тело, такое легкое и податливое в его руках. Штаны и трусики мгновенно летят на пол, и Гермиона полностью ложится на него. Вытягивается на его груди, своим мягким животом прижимает к его животу пульсирующий член, а ноги укладывает ему на бёдра. — Кто же так ложится, — Северус подтягивает девушку повыше, её ноги разъезжаются, и она вдруг напряжённо застывает. — Что? — Я боюсь… — Чего? — У меня никогда… ещё никого не было… Вот это новость! А казалась такой опытной соблазнительницей. — Ты восемь месяцев жила с двумя парнями в тесной палатке и ни разу?.. Если бы его руки не сжимали её плечи, она бы вырвалась и вскочила. А так только дернулась: — Вот именно, что с двумя! Постоянно на виду! Мы даже в туалет ходили по очереди и караулили друг друга! И бельё постирать не всегда вовремя удавалось! А ты… — Ну, извини, извини, — Северус чуть надавил на пушистый затылок, приближая лицо Гермионы к своему. Он поцеловал её в верхнюю губу, нежно, ласково. Языком чуть раздвинул губы и стал осторожно и нежно исследовать ее рот. Поначалу она была совершенно пассивна, позволяя ему делать с собой, что хочет, потом начала отвечать на поцелуй. Он целовал её медленно, почти нерешительно, будто это у него был первый раз. Постепенно его рот стал прижиматься к её сильнее, требовательнее. Гермиона вошла во вкус и начала проявлять инициативу. Она прикусила ему нижнюю губу — ласково, но твердо. Мужчина издал тихий горловой звук, поднялся на колени, увлекая девушку за собой, прижимая к своему пылающему телу. Его поцелуй стал настойчивее. Он был крепок, этот поцелуй, почти до боли, и ей пришлось открыть рот пошире, пропуская в себя его губы, язык, его рот, так глубоко, как только он мог проникнуть, ощупывая и присасываясь, иначе остались бы синяки. Оторвавшись от припухших малиновых губ, Северус легонько укусил круглый нежный подбородок и начал терзать ртом шею и плечи девушки, постепенно опуская её спиной на кровать. Он остался между её бедер, и теперь, возвышаясь над Гермионой, в полной мере мог насладиться всеми изгибами её тела. Она пахла, как черешня — сладостью цветочной пыльцы и дымной горчинкой от постоянного стояния над котлом с кипящими зельями. И на вкус была, как черешня — гладкая, нежная, восхитительно теплая, с чуть заметным привкусом соли от выступивших капелек пота. Её живот чуть подрагивал под его ртом, а когда он скользнул языком в пупок, услышал над головой первый стон, сорвавшийся с её губ. Прохладная гладкость кожи на внутренней стороне её бедер требовала вылизать их, ощутить языком эту неповторимую нежность, прижаться к ней колючей небритой щекой, уколоть, а потом подуть легонько, успокаивая мимолетный призрак боли. Она была влажная, восхитительно влажная и раскрылась для него, позволяя вылизывать все складочки, посасывать и надавливать языком на горошину клитора. Обе её руки запутались в его волосах, а с губ срывалось что-то подозрительно похожее на его имя. — Северус.. пожалуйста… сейчас… Желание леди — закон. Северус приподнялся на руках и приставил головку ко входу, но не надавил, а легонько провел ею по складочкам, размазывая её секрет и делясь своим. — Пожалуйста… Он помог себе одной рукой точно направить член и продавил вход, упершись в преграду плевы. — Сейчас будет больно. — Сейчас, да, сейчас, ну же! — и Гермиона двинула бедрами навстречу, но, почувствовав боль, тут же опустилась обратно на постель. Однако Северус уже продолжил движение и одним резким толчком прорвал досадное препятствие. Гермиона всхлипнула, и он остановился, давая ей привыкнуть к ощущению заполненности. Слезинка выкатилась из-под плотно зажмуренных век и задержалась в золотистой спиральке на виске. Снейп наклонился и слизнул её, прошептав: — Прости. — Всё… всё прошло, всё хорошо, давай, — её руки надавили ему на плечи. И он продолжил движение, изо всех сил стараясь делать это как можно медленнее и осторожнее. С каждым толчком он продвигался чуть глубже, пока с удивлением не ощутил, что погружается почти полностью в это маленькое тело. И оно принимает его охотно. Гермиона передвинула свои ладони с его плеч на ягодицы и надавливала на них, одновременно двигая бедрами навстречу. Подчиняясь задаваемому ею ритму, он ускорился и понял, что долго так не продержится. Но сопротивляться уже не было сил, оргазм накрыл его тёплой волной. Руки подломились, и Снейп просто упал на девушку. Когда шум в ушах стих и в голове слегка прояснилось, Северусу стало стыдно, что не дождался, сам получил удовольствие, а Гермионе досталась только боль. — Прости… — За что? — тёплая ладонь нежно гладила его по мокрой спине, а вторая по-прежнему уютно устроилась на ягодице. — Я не дождался тебя… не довёл до оргазма. — Глупый. Говорят, в первый раз это вообще редко у кого случается. Но ты не представляешь, как мне было хорошо! — Действительно, мне как-то трудно представить, что чувствует при соитии женщина. Отпусти меня. Тебе, наверное, тяжело. — Нет, мне хорошо. Я поняла, что самое лучшее ощущение в моей жизни — это вес любимого мужчины, лежащего на мне. Снейп тихонько рассмеялся, призвал одеяло и перекатился на бок. Лучше бы он этого не делал. Стал виден стеллаж, сооружённый Гермионой из подручных материалов. Четыре полки, заполненные рядами бутылок из-под рома, выпитого пиратами во время их пребывания на острове. И каждая бутыль снабжена ярлычком. «Кроветворное», «кроветворное», «кроветворное»… три ряда кроветворного зелья. По восемь пинтовых бутылей в ряд. На нижнем три «болеутоляющих» и пять «ранозаживляющих». — Что, все так плохо? — голос предательски дрогнул. Молчит, только губу кусает. — Гермиона, если я потерял столько крови, что для её восстановления ты сварила эту прорву зелий, то нет смысла вообще тебе наведываться в Визжащую хижину. С такой кровопотерей не выживают. — Северус, ты до сих пор здесь. Я, не знаю почему, склонна верить, что мы не умерли. Наверное, потому что хочу жить так сильно, как никогда раньше. На бутылках заклинания стазиса. На каждой — отдельное. Надеюсь, хоть одна из них переживёт эти триста с лишним лет. — Зря ты все это затеяла. Если… Когда мы с тобой очнёмся, скорее всего, ты не найдешь меня там, где оставила. У меня есть путь к отступлению, а если я не смогу им воспользоваться… Что ж, значит, не судьба. — А если я очнусь раньше тебя? — И побежишь в хижину, а за тобой примчатся твои друзья. И меня тут же упекут в Азкабан. — Ты не виноват. Это же очевидно! Ты убил директора, чтобы увести из Хогвартса Пожирателей. Иначе они бы убили тебя, Дамблдора и половину учеников, — девушка откинула голову, заглядывая в глаза своему мужчине. Как он мог не заметить того момента, когда маленькая лохматая заучка превратилась в умную сильную женщину? Хорошо, девушку. Как она превратилась в женщину — это воспоминание будет с ним до конца его дней, сколько бы их ни осталось. — Для кого это очевидно, Гермиона? Для тебя? Даже для меня очевидно лишь то, что я, Пожиратель Смерти и прихвостень Темного Лорда, убил директора и хозяйничал в школе восемь месяцев, терроризируя учителей и учеников. Ах, да! Ещё я ранил Джорджа Уизли, когда пытался убить Гарри Поттера. — Но ведь это же логически вытекает… — Мисс Грейнджер, логические построения не могут служить доказательством вины или невиновности. Нужны улики или свидетели. А нет ни того, ни другого. Единственный человек, которому могли поверить, Поттер, уже всё сказал по этим двум эпизодам. Причем, заметь! Сказал чистую правду. И ничего нового он сказать уже не сможет, к сожалению, так как будь он жив, но в коме, у меня такое подозрение, мы бы с ним встретились на острове с говорящим названием Исла-де-Муэртэ. И вообще, давай спать.