Между нигде и никогда

Тишина ударила по ушам, будто рядом что-то взорвалось. Хотя, на самом деле, должно быть наоборот — грохот взрывов и треск ломающихся переборок остался где-то там, далеко и давно, за тысячи миль и триста тридцать лет от этих белых стен, проявляющихся, как изображение на колдографии. — Гермиона! Гермиона, посмотри на меня! Гарри? Но почему он в Хогвартсе? Или она из Северусова посмертия попала в его? — Гермиона, ну очнись же! Мы здесь, рядом с тобой! — к тыльной стороне ладони прижимаются чьи-то губы. Она чуть скосила глаза. Рон? Он тоже умер? Как жаль… — Ты… умер? — Кто умер? Я? Нет, конечно! Я жив! И Гарри! И ты тоже! — облегчение и радость заставляют веснушчатую физиономию друга засиять, как ещё одно солнце. Солнце! — Сколько… — Что? Гермиона, говори громче! — да не галдите вы, губы, как замёрзшие, и язык не ворочается. Она вдохнула поглубже и попыталась совладать с речью. — Времени… сколько? — Почти одиннадцать. — Да лежи ты, не надо уже никуда бежать, — тёплые руки ласково гладят её ладони, правую — Гарри, а левую — Рон. — День? Какое сегодня число? — уже легче, хотя горло дерёт от жажды. — Второе мая. Ты почти девять часов была без сознания. — Мы думали, ты погибла, а Гарри осколок зеркала к губам тебе приложил, а он запотел. Говорит — жива! Дышишь! — Рон захлебывался словами, из глаз его текли слезы, но он даже не замечал этого, продолжая тараторить. — Представляешь, Гарри сражался с Волдемортом и опять победил его «Expelliarmus»! А ещё он, оказывается, повторил подвиг своей матери и дал нам защиту от смертельных заклятий! Ты не могла умереть, Гарри так и сказал! И Невилл не сильно пострадал, и Луна… — Пить… Соскочили оба, кинулись за ширму, видимо, звать мадам Помфри. Надо выбираться отсюда, пока не поздно. Решать задачки с очередным воскрешением Мальчика-Который-Всегда-Выживает, будем потом, в более спокойной обстановке. А пока у неё всего лишь полчаса. Полчаса на то, чтобы совершить предательство. Мадам Помфри вбежала в закуток у окна, гремя склянками. Восстанавливающее зелье, укрепляющее. Что? Сон без сновидений? Нет! Фонтан жидкости изо рта Гермионы забрызгал передник школьной медсестры. Ему и так сегодня досталось — вон пятна крови, зелий, даже, кажется, земля. — Ничего, ничего. Просто слишком много зелий сразу. Полежи немного, деточка, отдохни. Я сейчас ещё скляночку принесу, — и пожилая ведьма бесшумно скользнула за ширму. Зелья начали действовать, и Гермиона ощутила прилив сил. — Где моя палочка? — первый вопрос любого волшебника, как только он приходит в себя. — Вот, на тумбочке. Ты полежи, Гермиона, отдохни… — Гарри, оставь нас с Роном на минутку, пожалуйста. — Да, конечно, — как он стушевался. Думает, они будут целоваться? Ой, точно. К её губам прижимаются обветренные губы Рона. Какие-то они мокрые. И щетина на подбородке царапает кожу. Как неуместно и не вовремя. Неужели ей нравились такие поцелуи? — Рон, подожди минутку. — Конечно, милая, — отодвинулся, заглядывает в глаза. — Прости. «Obliviate». Быстро вскочить, зайти за спину, пока взгляд друга расфокусирован, и он не видит, что происходит вокруг. — Гермиона Грейнджер погибла. Её убила Беллатрикс Лестрейндж. Ты очень огорчился, сражался, не щадя себя и, когда битва закончилась, потерял сознание. Спи. Аккуратно уложить друга на кровать, снять кроссовки, прикрыть одеялом. Не реветь! Не реветь, кому говорят! У тебя на повестке дня ещё два предательства и похищение преступника. — Что здесь происходит? — Мадам Помфри! Как вы вовремя! Рону стало плохо… «Obliviate». И снова из-за спины, в самое ушко, прикрытое помятым чепцом: — Гермионы Грейнджер не было в Больничном крыле. Она умерла. Гарри принес Рона, когда битва уже закончилась. У него физическое и магическое истощение. Ему нужен покой. — Истощение… Покой… Сон без сновидений… «Так. Теперь самое страшное: обмануть Спасителя магического мира, заслонившего собой всех и тебя в том числе. Обмануть друга, который ни разу за семь лет не предал тебя ни словом, ни делом, ни даже помыслом. Выдержишь? Должна выдержать. Ступила на путь предательства, так иди до конца. Северус же прошёл. Ради него ты уже предала одного друга, и предашь второго. Без колебаний. Без сожалений». — Гермиона? Ты уже встала? А где Рон? — Ему стало плохо. Нет, к нему не надо — он спит. Мадам Помфри дала ему зелье Сна без сновидений. — Знаешь, никто ведь не верил, что ты жива, только мы с Роном, — правое стекло разбито и друг щурит глаз, чтобы видеть хоть немного лучше. И «Reparo» не поможет — стёкла остались где-то на поле боя, чинить нечего. — Пойдём в Большой зал, там все собрались на праздничный обед. Ну, не совсем праздничный, но… — Гарри, подожди, не так быстро. — Да, извини, Гермиона. Ты, наверное, еще чувствуешь слабость. — Кто еще знает, что я жива? — Да никто, похоже. Представляешь, как все обрадуются! — Постой, Гарри, мне надо что-то тебе сказать. — Что? — Прости. — За что, Гермиона? — Я пиратка, Гарри. У меня нет ни чести, ни совести. Вот за это и прости. «Obliviate». И снова та же легенда. А теперь за колонну и не дышать. Гарри вздохнул, плечи его понурились. Со спины он совсем не был похож на героя. Просто невысокий худой подросток, потерявший друзей, одинокий и безмерно усталый. Сердце Гермионы сжалось, она закусила губу, чтобы не выдать себя, не броситься утешать друга. Он переживёт. Главное, Гарри жив, у них с Джинни всё будет хорошо. А Северус без неё умрёт. Они просто убьют его, если до сих пор этого не сделал яд Нагайны. И пусть все считают, что её любимый предатель и убийца. Она уйдет с ним. Если повезёт — в пещеру под островом Оук. Если нет… Там видно будет. Девушка стояла и смотрела, как тяжелые двери Большого зала закрылись за спиной Гарри, навсегда отрезая ей дорогу в их мир, в Хогвартс, в детство и дружбу. Она развернулась, вытерла слёзы и побежала к выходу, стараясь ступать, как можно тише. Полуразрушенный замок встретил её пустыми коридорами. Похоже, на «непраздничном обеде» были все — не только ученики и учителя, но и орденцы, и авроры. Тела Пожирателей пока вынесли в холл и свалили как попало посередине. Гермиона, оскальзываясь на рассыпанных драгоценных камнях из разбитых песочных часов, подошла к телу Беллатрикс. Женщина, принесшая ей столько боли и бед, лежала, неестественно вывернув шею. Маска злобы и ярости больше не искажала черты её лица. Огромные бездонные глаза, почти такие же чёрные, как у Северуса удивленно смотрели на мир, который ей так и не удалось покорить. Морщинки между черных ровных бровей, горестная складка у губ, седая прядь в смоляных кудрях. Она не была счастлива, миссис Лестрейндж. Кто знает, если бы эту женщину любили чуть больше, может, всё в её жизни сложилось бы по-другому? Гермиона присела на корточки и опустила ей веки. Так лучше. Теперь Беллатрикс никому не принесет боли. И никто не сможет сделать больно ей. А сейчас надо подыскать, кем заменить себя. Гермиона пошла вдоль стены холла, отыскивая тело, которое было бы скрыто от глаз, и, потеряв которое, авроры не слишком бы всполошились. Так, вот этот тщедушный старик, свернувшийся клубочком за колонной, подойдет. Он, видимо, не из Ближнего Круга — его лицо не мелькало на страницах «Ежедневного Пророка», да и в Малфой-мэноре она его не видела. Гермиона сосредоточилась и, чётко и плавно водя палочкой, стала превращать мёртвого пожилого мужчину в мёртвую юную девушку. Не надо себе льстить — грудь у нее появилась там, на Тортуге, когда Элизабет как следует затянула корсет. И волосы должны быть похожи на свалявшуюся паклю — их больше суток не касалась расческа. Теперь одежда. Ладно, будем считать, что на спине дырок нет, а спереди прожжём полу и рукав оторвём. После почти получаса кропотливой работы ведьма критически оглядела дело своих рук. Кажется, теперь безупречно. Аккуратно подняла в воздух ближайшую кучу щебня и засыпала ею мёртвого двойника. Ребятам придется потрудиться, доставая её тело. Зато теперь понятно, почему они не нашли его сразу. Теперь — в хижину. Гермиона накинула на себя дезиллюминационные чары и выбежала из замка. Если бы ей кто-нибудь встретился, то чары невидимости не помогли бы — лучи полуденного солнца, проходя через её тело, немного искривлялись, да и на пыльной дорожке оставались следы. И снова ей повезло — все либо уже разошлись, либо сидели в Большом Зале. Вот и ива. Невербальное «Immobile» на бегу, и дерево послушно замерло, даже листочки под ветром не шелестят. В подземном ходе темно, пахнет землёй и, почему-то, кровью. Хотя, для крови рано — до хижины еще ползти и ползти на четвереньках. Наконец, деревянная щелястая дверь. Они так и оставили её приоткрытой, когда убегали отсюда под звуковое сопровождение Волдеморта. Гермиона прислушалась, а потом ещё и заклинание поиска живых объектов запустила. Объект один – лежит на полу. Ведьма обернулась и обрушила за собой подземный ход. На всякий случай. Девушка влетела в комнату и плюхнулась на колени прямо в лужу потемневшей крови. Спокойно! Держать себя в руках! «Homenum revelo» показало живой объект! ЖИВОЙ! Бледность кожи и полуоткрытые глаза еще ни о чем не говорят. Некоторые и спят с открытыми глазами. Сколько там времени осталось? Ведьма задрала рукав кофты, но маленькие дамские часики могли похвастаться только разбитым стеклом и погнутыми стрелками. Тогда она осторожно, как будто боясь потревожить, отогнула белый манжет на левой руке Северуса. Двенадцать ноль пять. Время истекает, надо убираться отсюда. И чем скорей, тем лучше. Ярко-красная капля выкатилась из раны на шее мужчины и с сочным плямканьем упала в подсохшую лужу. Нет! Ещё рано! Ну, пожалуйста, потерпи ещё немного! Но за первой спешила вторая капля. Гермиона рванула застёжки сюртука, взмахом палочки сняла с мага чёрный шейный платок и попыталась наложить повязку на место укуса. Кровь, которая уже текла тонкой струйкой, остановилась. — Сейчас, сейчас, хороший мой. Сейчас мы с тобой отсюда уйдём. Мы пойдём домой, там у нас есть одна бутылочка, а в ней то, что нам поможет, — Гермиона не отдавала себе отчёта в том, что приговаривает над Снейпом, как над больным ребенком. — «Apparate». Пространственный туннель сдавил всё тело мягкой резиновой трубой. Ведьма вцепилась в плечи мужчины, как в последнее, что у неё было на этой земле. Домой! Дом теперь — это не каменные стены Хогвартса, не уютный двухэтажный особнячок в пригороде Лондона, даже не новая светлая квартира родителей в Мельбурне. Дом — это мрачная сырая пещера под маленьким островком в Атлантическом океане, куда не попасть иначе, как аппарацией. Дом — это холодный каменный пол, наклонно спускающийся к чёрному подземному озеру. Это самодельный шкаф из дубовых плохо струганных досок, на которых ровными рядами стоят под заклинанием стазиса склянки с кроветворным зельем. Дом — это маленький флакончик, выточенный в незапамятные времена из горного хрусталя и заполненный тем, что дороже всего хрусталя, золота и бриллиантов мира — слезами феникса. И как только эта картина встала перед её глазами — движение по узкой трубе ускорилось до совершенно немыслимых пределов, и Гермиона с её драгоценной ношей очутилась на этом самом каменном полу. — Сейчас, сейчас! — схватить драгоценный фиал, на ходу заклинанием убирая платок с шеи. — Сейчас я всё сделаю… Полфлакона на рану сверху. Осторожно, по капельке, чтобы не выплеснуть лишнего, чтобы всё попало на отверстие, а не на здоровую кожу. Посиневшие воспаленные края рваной раны приобрели более естественный, красный цвет, притянулись друг к другу. Ещё капельку. Серебристое сияние пробежало по месту, где раньше зияла ужасная дыра в живой плоти. Всё, розовый шрам можно будет убрать потом, когда достанем белый ясенец. Теперь полстакана воды, долить кроветворным. Гермиона приподняла голову Снейпа и стала осторожно вливать воду в приоткрытый рот, сопровождая каждую порцию поглаживанием по свежезалеченному горлу. Внезапно тело мужчины в её руках вздрогнуло и забилось в приступе кашля. Ведьма переместилась так, чтобы Северус опирался на неё спиной, и чуть наклонила его на бок. Из горла мага вылетело несколько черных сгустков свернувшейся крови, но кашель не прекращался. В конце концов, Снейпа вырвало на пол пещеры водой всё с теми же кровавыми лохмотьями. — Теперь хорошо. Из лёгких и желудка застоявшаяся кровь вышла. Теперь можно выпить оставшиеся слёзы, а потом снова кроветворное. Маг покорно проглотил всё, что ему дали, глядя мутными глазами куда-то мимо Гермионы, и снова отключился.