Ни расстояние, ни время

Тэд Домой я возвращаюсь поздно. Блейк уже в постели, лежит, свернувшись под одеялом, и вроде бы спит. Я останавливаюсь у кровати и пару минут смотрю на него. Он сейчас кажется таким юным, таким умиротворенным и бесхитростным. В такие моменты легко забыть, что всего несколько лет назад он накачал меня наркотой и бросил, бесчувственного, на полу собственной квартиры. Ах, ностальгия, ностальгия... Я наливаю себе стакан воды и включаю автоответчик. Сообщений много: одно, крайне раздраженное, от Синтии и три от Джастина, причем каждое следующее более взвинченное, чем предыдущее. В последнем он требует, чтобы я перезвонил ему, как только доберусь до телефона, вне зависимости от того, сколько будет времени. Покосившись на часы, я вздрагиваю. Оказывается, уже двадцать минут третьего. Всего через пару часов мне вставать и отправляться в офис. А там наверняка ждет прорва работы – после недельного-то отсутствия. Будь я помоложе, просто принял бы душ, сварил себе кофе покрепче и ринулся в бой. Вместо этого я зачем-то стою, разглядываю мобильник и взвешиваю все за и против того, чтобы позвонить Джастину. В графу прибыли в таком случае можно будет внести сам факт того, что я с ним поболтал. А в графу убытков – то, что не смог предложить ему никаких объяснений, в результате чего он, скорее всего, еще сильнее разозлится и, хуже того, весь его гнев выплеснется на меня. И все же, у меня ведь есть для него и кое-какие хорошие новости, верно? По крайней мере, я смогу заверить его, что его партнер не умер, а я не катался всю последнюю неделю по окрестностям, разыскивая идеальное место для его захоронения. Я все продолжаю обдумывать эту сложную диллему, когда чертов аппарат вдруг оживает у меня в руке и взрывается песней Magnetic Fields, которую я поставил рингтоном на Джастина. И прежде чем ответить на звонок, мне приходятся еще пару секунд вытрясать собственное сердце из пяток. - Ээмм... Привет, Джастин. - ТЭД!!! – вопит он мне в ухо, и мое сердце тут же проваливается обратно. - Привет. Прости, что долго не перезванивал. Был очень... ммм... занят. Но он, не слушая, просто продолжает орать: - Какого хуя, Тэд? Я тебе обзвонился! Ты почему не перезванивал? Я тут с ума схожу. Ты что, автоответчик вообще не проверяешь? - У меня... эээ... аккумулятор сдох... Такое оправдание даже мне самому кажется неубедительным. И я прямо всем нутром чувствую, как Джастин слетает с катушек. - Клянусь, у меня такое ощущение, что я с Брайаном разговариваю, - выпаливает он. – Где, блядь, вас обоих носило? Я не отвечаю. Потому что не могу ответить. Не думаю, правда, что Джастин это поймет. А хотя, может быть, он и понимает, потому что в ответ на свое молчание я получаю не новую порцию гневных воплей, а, наоборот, совершенно ледяной тон. Что, в каком-то смысле, даже хуже. По крайней мере, когда он орет, я могу оценить, насколько сильно он меня ненавидит. - Отлично, - выдает он так холодно, что у меня по всему телу бегут мурашки. – А я-то думал, мы друзья. Он замолкает, а я не нахожу в себе сил ответить. - Просто передай ему, что в его интересах было бы мне позвонить. Я отлично знаю, что телефон у него не разрядился, что он его не потерял и не выбросил в пропасть. Так что пускай вытащит уже его из кармана и наберет меня, иначе... Тут он вдруг замолкает, и вся его злость улетучивается так же молниеносно, как и вспыхнула. И когда он начинает говорить снова, голос у него просто очень грустный. - Тэд, пожалуйста, пускай он мне позвонит! С этими словами он вешает трубку. Элия Ну пиздец, с меня хватит! Полтретьего ночи, а этот проклятый говнюк не просто сипит, хрипит и другими способами изображает из себя чумного. Нет, теперь он еще и орет, как резаный! Дафни специально, что ли нашла мне самого невыносимого соседа на свете? Это месть за тот случай, когда я взяла поносить ее лифчик и облила его красным вином? Я подхожу к двери в его комнату и начинаю колотить в нее, чтобы напомнить, что он тут не один. - Пошла на хуй! – вопит он в ответ. Нет, наверное, это месть за тот случай, когда я без спросу взяла ее вибратор... - Сам пошел на хуй! – ору я. Кем это он себя возомнил? Это я тут вообще-то начинающая модель. Так что если кто в этой квартире и вправе истерить, как театральная дива, так это я! - На часы смотрел? Я толкаю дверь, но этот урод, похоже, чем-то ее задвинул. Тогда я в бешенстве начинаю пинать ее ногой. - Давай, продолжай! Разнеси ее в щепки, - гогочет он из комнаты. – Вот весело-то будет искать нового жильца в комнату без двери! Хотя с твоим уважением к личному пространству разницы все равно никакой. Тут мне все же удается чуть сдвинуть дверь с места, и я заглядываю в образовавшуюся щель, чтобы понять, что именно мне мешает. Ага, ясно, он задвинул проем кроватью. Ха, можно подумать, это меня остановит. Разбежавшись, я бросаюсь на дверь всем телом. - Элия, я тут как раз прилег, - кричит он. – Может, саму кровать тебе и удалось бы отодвинуть, но вместе со мной – хера с два! - Поспорим? – я упираюсь в дверь обеими руками, сгибаю колени и поднатуживаюсь. – Кое-кто из нас вообще-то в качалку ходит. Кое-кому из нас на себя не насрать - на здоровье, в частности. Даю подсказку – это тот человек, который не валяется больным двадцать восемь дней в месяц! Тут он замолкает, я же продолжаю изо всех сил дубасить гребанную дверь. Но она не поддается. Похоже, он тяжелее, чем кажется на первый взгляд. - Ну и что ты будешь делать, когда сюда прорвешься? – спрашивает он, уже без злости, просто с любопытством. А я останавливаюсь на минутку – перевести дух. Сказать по правде, я сама хожу в качалку не так уж часто и налегаю, в основном, на кардио, а не на силовые. На фига будущей модели раскачанные мышцы? - Не знаю, - признаюсь я и без сил приваливаюсь к двери. – Может, еще на тебя поору. - Это ты и оттуда можешь. - Точно, - задумчиво отзываюсь я. – И я бы так и сделала, только, по-моему, у меня уже запал иссяк, - помолчав немного, я добавляю. – Но сейчас ночь, спать мне больше не хочется, так что, может... поговорим? Он не отвечает. - Можешь рассказать мне, что, блядь, такого важного случилось, что обязательно нужно было посреди ночи вопить во всю глотку. Или, дай-ка я сама угадаю... – выждав секунды три, я выдаю. – Аа, ну конечно! Проблемы с парнем! С этим твоим загадочным бойфрендом. Ты, видно, не мог до него дозвониться и потому орал на какого-то бедолагу, вымещая на нем всю боль своего разбитого сердца. Ну как, близко к истине? Ответом мне служит молчание. Но потом я вдруг слышу скрип пружин и скрежет проезжающихся по полу ножек кровати. А в следующую секунду он уже распахивает дверь и принимается сверлить меня неприветливым взглядом. - Женская интуиция, - объявляю я, ухмыляясь. Но ухмылка сползает с моего лица, стоит мне только взглянуть на него, как следует. Выглядит он отвратительно. Его худоба (которой я втайне завидую) перешла уже все границы разумного, под глазами залегли темные круги, волосы всклокочены... - Выглядишь ты отвратительно, - сообщаю я. – Что стряслось? Только не говори, что все это из-за какого-то парня. Поверь мне, милый, он того не стоит. Он возмущенно взвивается: - Тебе-то откуда знать? Он не такой, как другие! И я начинаю хохотать, потому что... блин, ну серьезно, какая прелесть! А Дафни-то была права... Поудобнее устроившись на кровати, я усмехаюсь. - Милый, все они одинаковы. У одних упаковка получше, у других – похуже, но внутри разницы никакой. Он в задумчивости склоняет голову к плечу. По ходу, чтобы осмыслить то, что я сказала, ему нужно перевернуть вверх тормашками все свои представления о жизни. - Все равно Брайан не такой, - отвечает он, наконец. - И вообще, тебе-то откуда знать? Очень сомневаюсь, что ты лично знакома со всеми мужчинами на земле. А Брайана ты вообще в глаза не видела. Я пожимаю плечами. - Чего там видеть-то, я и так все знаю. Ладно, и что же он натворил? Он так сердито пялится на меня, что я на секунду пугаюсь, не спихнул бы он меня с кровати. К счастью, места между ней и стенкой все равно не хватит, чтобы я туда провалилась, так что и пытаться не стоит. Наконец, вдоволь наглазевшись, он вздыхает, отводит глаза и признается: - Я не знаю, где он. Я хмурюсь. - В смысле, в Питтсбурге, где ты его оставил, его нет? Он качает головой и снова вздыхает. - Получается, что нет. Его лучший друг не может с ним связаться, его ассистентка ничего мне не говорит, и чертов Тэд тоже молчит. Хотя я почти уверен, что все это время они были вместе. Ууу, как все запущено. - Тэд – это тот немолодой мужик, что недавно к тебе приезжал? – глаза у меня округляются. – И ты что же... думаешь, что они... ну это... вместе? – тут я, не сдержавшись, начинаю ржать. – Значит, стоило тебе на пять минут отлучиться, и он тут же бросился тебе изменять? Даа, теперь-то я вижу, какой он «не такой». Сейчас бы ему разораться, но он лишь хмурится и отворачивается к окну. - Он не может мне изменить. Мы не моногамны. У нас есть... ну... кое-какие правила и ограничения, но мы не женаты. Он прикусывает губу, и вид у него становится такой несчастный, что я решаю слега сбавить тон. Не совсем уж я бессердечная. - Но ты не знаешь, где он, не можешь до него дозвониться и почти уверен, что прошлую неделю он провел с другим парнем. Он пожимает плечами, продолжая все так же упорно таращиться в окно. Там и смотреть-то не на что, разве что на окна дома напротив. - Слушай, на твоем месте меня бы так и подмывало докопаться до сути. Раз он не берет трубку, езжай в Питтсбург. Заявись к нему домой или в офис и устрой нормальную такую разборку. Ну или просто забей на него и живи дальше. Он испуганно охает. - Как это – забить? Что за бред! Я же люблю его. И вообще я сам во всем виноват. Я сам уехал. Сам решил попытать счастья в Нью-Йорке. И вот теперь я здесь, счастья полные штаны, - с горечью заключает он. Я смотрю на него – разглядываю его чистую белую кожу, мягкие белокурые волосы, неброский, но дорогой прикид, который, даже весь мятый и затасканный, все равно смотрится неплохо. И выдаю: - Знаешь, в чем твоя проблема? Понимаю, приятную беседу с такого не начинают. Но, блин, людям иногда просто нужно услышать правду. И Джастину Тейлору, по-моему, уже пора, а кроме меня рядом все равно никого нет. - Тебе все всегда давалось слишком легко. Дай угадаю, - прищурившись, я принимаюсь придирчиво разглядывать его, будто вижу в первый раз. – У твоих родителей были деньги, хорошая работа, уютный дом. А у тебя – игрушки, шмотки, частная школа. Потом богатый бойфренд. А сейчас тебе первый раз в жизни приходится добывать что-то с боем. Тут-то он распаляется. - Ничего подобного! – а глаза-то! Прямо огнем горят. – Если ты вдруг забыла, я гей. И после каминг-аута вся моя жизнь полетела к черту. Отец от меня отвернулся, семья развалилась, ах, да, и еще один мудак-гомофоб проломил мне голову битой. Я чуть не умер! У меня с рукой до сих пор проблемы, - тут он сует эту свою руку мне под нос и сжимает ее в кулак. - Хрен ли ты понимаешь... Я пожимаю плечами. - То есть, с тобой случилась парочка неприятностей после того, как ты решил объявить миру о своей ориентации? Ой-ой, бедняжка. Знаешь, бывают ведь ситуации и похуже. Попробуй как-нибудь ради интереса побыть чернокожей женщиной. У меня вот даже выбора нет, объявлять миру о том, что я черная, или нет. - Мы что, будем сейчас спорить о том, каким угнетенным меньшинством быть хуже? Я качаю головой. - Нет, не будем. Но я тебе не просто так все это говорю, - я набираю в грудь побольше воздуха и продолжаю. – Большую часть жизни тебе все давалось легко, а сейчас ты затеял кое-что реально трудное. В таком дорогом городе, как Нью-Йорк, даже выжить без высокооплачиваемой работы нелегко. А ты хочешь стать тут успешным художником? Превзойти всех и подняться на вершину? – я улыбаюсь ему, и от улыбки неприятно ноют губы. - Неудивительно, что ты все время болеешь. По-моему, это твое тело пытается тебе что-то сказать. Может, стоит к нему прислушаться? Он вроде всерьез задумывается над моими словами. Молча смотрит на меня пару секунд, а потом тяжело вздыхает. - Слушай, если ты не против, мне бы поспать немного. И, не дожидаясь ответа, растягивается на кровати и с головой накрывается одеялом. И нет, за совет он меня не благодарит и спокойной ночи не желает, как сделал бы любой воспитанный человек. Так что, на самом деле, может, он в Нью-Йорке и приживется. Тэд В принципе, бить врага его же оружием – справедливая тактика, так что, наверное, я не имею права обижаться на Джастина за то, что он не отвечает на мои звонки. Но раздражает это ужасно, потому что мне нужно обсудить с ним кое-что важное, а он не снимает трубку. Что, вероятно, означает, что мне придется совершить еще один марш-бросок до Нью-Йорка. - Думаю, ты должен ему позвонить, - говорю я Брайану, входя в его кабинет. Он же смотрит на меня так, будто у меня что-то под носом прилипло. Кстати, может, так оно и есть? На всякий случай я утираю нос тыльной стороной ладони и продолжаю свою мысль: - Со мной он говорить вряд ли станет, пока не свяжется с тобой. Все равно, единственная тема, которая его интересует, это ты: где ты находишься, что ты делаешь и так далее, и так далее. Уголки его губ чуть приподнимаются в улыбке. - Разве так не всегда было? Самодовольный ублюдок! Я бы, пожалуй, возненавидел его, если бы так сильно ему не сочувствовал. У него очередной рецидив желудочного гриппа, и, по-моему, сейчас он из последних сил старается не упасть со стула. - Просто дай ему знать, что ты в порядке, - заклинаю я, пытаясь скопировать Майклов фирменный щенячий взгляд. Но ему и дела нет. - Вот только я не в порядке, - отзывается он. – И если я ему позвоню, он по голосу сразу это поймет. И примчится сюда, а это будет непродуктивно для наших целей, верно? - Верно, - привычно соглашаюсь я. Нет, подождите-ка. Вовсе не верно. И как только ему это удается? - Нет, подожди-ка. Вовсе не верно! Не менее вероятно и то, что он примчится сюда, если ты ему так и не позвонишь. Будь я Джастином, я бы так и сделал. - Будь ты Джастином? – весело переспрашивает он. Ну, относительно весело, насколько он вообще в последние дни способен веселиться. Затем слабая улыбка сползает с его лица, и он озабоченно хмурится. - Теодор, именно поэтому я и плачу тебе хренову тучу баксов. Тащи свою задницу в Нью-Йорк, делай, что хочешь, но убеди его, что со мной все хорошо, а ему нужно оставаться именно там, где он сейчас находится. Я ведь могу на тебя рассчитывать? Вздохнув, я киваю и бормочу себе под нос: - Да, босс. Шесть часов спустя, сидя в бизнес-классе на полпути к месту назначения, я все еще продолжаю раздраженно бубнить себе под нос. Я делаю это и в аэропорту, и в такси. И замолкаю, только стукнув кулаком в дверь Джастиновой квартиры. А потом дверь распахивается, и за ней обнаруживается Элия - в крошечных мини-шортиках и не прикрывающем пупок топике. Увидев меня, она отчего-то начинает хохотать. - Ох, разрази меня гром, если это не похититель бойфрендов собственной персоной. Приехал лично покаяться в грехах, а? - Эээ... что? Она фыркает. - Ага, я бы, на твоем месте, тоже гнула такую линию. Имей в виду, Джастин в бешенстве. Кстати, должна предупредить, он сильнее, чем кажется на первый взгляд. Дерется, правда, как девчонка, а не как гопник с района, так что, может, ты и уцелеешь, - она окидывает меня придирчивым взглядом - от приглаженных волос до дизайнерских ботинок, которые я перед отъездом начистил до блеска, и заключает. – К тому же ты и побольше будешь... Так что, объяснить тебе, как добраться до ресторана, где он теперь работает? Или останешься караулить его в комнате? Я выслушиваю ее объяснения, вежливо благодарю и ухожу, стараясь не обращать внимания на разочарованный взгляд, которым она меня провожает. И всю дорогу до «Бара и гриля Дженерсена» пытаюсь осмыслить то, что она мне сказала. Да ну, нелепость какая-то. Не мог же Джастин подумать, что мы с Брайаном... От этих мыслей я начинаю смеяться на ходу. И теперь, наверное, смахиваю на городского сумасшедшего. Администратор в ресторане провожает меня к столику. Я заказываю вина, оглядываюсь по сторонам в поисках Джастина и вскоре его замечаю. Это несложно - со своими белокурыми волосами и белоснежной кожей он в полутемном зале прямо светится. Вот на меня он обращает внимание нескоро – ну я-то, понятно, всем своим обликом сливаюсь с деревянными панелями на стенах. На самом деле, мне даже приходится помахать ему обеими руками, чтобы он меня заметил. И все равно в первые мгновения он смотрит мимо меня, и лишь потом в голове у него что-то щелкает. Тут глаза его расширяются, а губы складываются в форме буквы «О». И все же он, как настоящий профессионал, сначала заканчивает обслуживать столик, а потом уже медленно направляется ко мне. - Привет, Джастин, - выговариваю я, стараясь держаться как можно непринужденнее, будто виделись мы всего пару дней назад. - Как делишки? - Как делишки? – в ярости шипит он. Наверное, это был не лучший способ завести разговор. – В каком это смысле – как делишки? Делишки – пиздец просто. О чем ты наверняка прекрасно знаешь, потому что ты ведь у нас единственный всегда в курсе ситуации. Он сверлит меня уничтожающим взглядом, и я неловко ерзаю на стуле. С таким Джастином мне еще не доводилось иметь дело. Интересно, как это Брайан в таких случаях с ним справляется? Прочистив горло, я пробую начать сначала: - Послушай, мне очень жаль, что все так сложилось. Правда. Ты же знаешь, если бы это зависело от меня, я ничего не стал бы от тебя скрывать. Но Брайан – мой босс, это моя работа, и... - Это я, что ли, твоя работа? – он наклоняется ко мне так, что наши глаза оказываются на одном уровне, и смотрит – твердо, не мигая. – Как интересно, а я-то думал, я твой друг. Ошибся, наверное. Ну как и во многом другом, да? Знаешь, Тэд, у меня к тебе только два вопроса. Вздохнув, я беру со стола бокал и начинаю увлеченно крутить его в руке. Может, если я буду делать это достаточно быстро, в вине образуется водоворот, и меня в него засосет? - Ты с ним трахаешься? - Нет, конечно, - мгновенно отзываюсь я. Слава богу, наша небольшая стычка с его соседкой слегка просветила меня насчет его настроений. Я заставляю себя снова поднять на него глаза и уверенно произношу: - Джастин, ты же сам понимаешь, это просто, в принципе, невозможно. Но он и ухом не ведет, будто бы вовсе меня не слышит. - Второй вопрос. Вы с ним, блядь, смеетесь надо мной? Сваливаете куда-то вместе заниматься... не знаю, чем вы там, на хрен, занимаетесь, а сами в процессе так надо мной и угораете? Мы тут такие важные, «Киннетиком» рулим, миллионы загребаем, а тупенький Джастин все думает, что нам до него есть дело. Оборжаться, да? Он наклоняется еще ближе, и мне вдруг становится не по себе от того, как яростно сверкают его глаза. И как пышут жаром щеки. По-моему, он готов меня придушить. Может, уже пора начинать разрабатывать план эвакуации? К счастью, мне удается обрести дар речи раньше, чем ему – сомкнуть пальцы у меня на горле. - Ничего подобного, - выговариваю я. – Джастин, правда! И близко никогда ничего такого не было. И не будет! Брайан любит тебя. А я – просто его подчиненный. И кстати у меня есть для тебя хорошие новости. Так что если бы ты вдруг смог присоединиться ко мне, когда твоя смена закончится... Он пристально смотрит на меня, и понять, о чем он думает, по лицу так же сложно, как это бывает с Брайаном. Затем он вздыхает и отвечает, наконец: - Хорошо. Я подойду примерно через час, и ты сможешь рассказать про свои новости. Но сначала я должен понять, что там за хуйня творится с Брайаном. Он бросает на меня сердитый взгляд, поднимается на ноги и возвращается к работе. Я цежу свое вино, листаю меню и наблюдаю за ним. По тому, как вежливо и предупредительно он общается с посетителями, в жизни не догадаешься, что только что он буквально рвал и метал. Да уж, он прошел долгий путь от мальчика на побегушках из кафе «Либерти», который приносил нам напитки, засунув пальцы в стаканы. В те времена все мы еще считали, что его присутствие в нашей жизни – нечто временное... Я все еще продолжаю уныло ковырять принесенное мне блюдо, когда он снова подсаживается ко мне за столик и спрашивает: - Ну и? - Ну и... – я кошусь на опустевший бокал. - Не хочешь выпить? Давай я закажу еще вина. Жестом я подзываю другого официанта и диктую ему заказ. Он же, уходя, с любопытством на нас оглядывается. Джастин ничего не говорит. Просто молча смотрит на меня и ждет. Вздохнув, я поспешно выпаливаю: - Ты же знаешь, если бы дело было за мной, я бы все тебе рассказал. Мне самому это кажется нечестным, по-моему, Брайан тут перемудрил. Но он со мной не очень-то советуется. Знаю, ты мне не веришь, но я действительно всего лишь его подчиненный. В наших отношениях... рабочих отношениях, - быстро поясняю я, - ... нет никакого равноправия. Обдумав мои слова, он наклоняется ко мне через стол. - И как по-твоему, что случится, если ты его не послушаешься и все мне расскажешь? - Думаю, он меня уволит, - я показательно развожу руками. – Веришь ты или нет, Брайан – не самый всепрощающий человек в мире. По крайней мере, когда дело не касается тебя, Дебби и Майкла. А мне бы очень хотелось сохранить работу, Джастин. В последний раз, когда я потерял место, это закончилось для меня не слишком хорошо. Кажется, мои объяснения его удовлетворяют. Ну или он просто решает подождать, пока не отойдет от столика официант, который принес нам вино. Затем он подносит к губам бокал и смотрит на меня покрасневшими глазами поверх стеклянного края. Сейчас, когда он больше не злится, я замечаю, что вид у него совсем измученный. Видно, он плохо спит в последние недели. - Я бы не разболтал, Тэд. Я бы ни слова ему не сказал. Клянусь! Мне просто нужно знать, что с ним происходит. Нужно знать, что он в порядке. Неужели ты не можешь мне помочь? Голос у него теперь совсем умоляющий, и я с силой впиваюсь ногтями в собственные ладони. А затем в один глоток ополовиниваю свой бокал. - Могу, - через силу выговариваю я. – Но не совсем так, как ты это себе представляешь. Многого о Брайане я тебе не расскажу, но поверь, у него все нормально. Не то чтобы великолепно, но терпимо. И ей-богу, если бы случилось что-то ужасное, я бы сразу же тебе позвонил. Я вглядываюсь в его лицо, но он не особо много позволяет мне увидеть. Что ж, это справедливо. Я ведь тоже не был с ним так уж щедр на откровения. - С ним все будет в порядке, - добавляю я. – У вас обоих все будет в порядке. Он невесело смеется, откидывает голову и запускает обе руки себе в волосы. Светлые пряди теперь стоят торчком, но, похоже, его это совершенно не беспокоит. - Ладно. Тогда скажи мне, зачем ты приехал. Или дай угадаю. У мистера Кинни и для меня нашлась парочка указаний? Я трясу головой. - Нет! Нет-нет, ничего такого! Я... я тут нашел кое-что, что может быть тебе интересно, и приехал об этом рассказать. Брайан здесь не при чем, я сам это придумал. Сам связался с людьми, сам обо всем договорился. Все, конечно, зависит от того, придется ли тебе по душе моя идея... Тут я останавливаюсь. Нужно бы говорить помедленнее, не так впопыхах все это выкладывать. Брайан бы такую презентацию ни за что не утвердил. Прикончив остатки вина, я начинаю снова. - В Нью-Йорке есть одна школа – частная школа, для особых деток. Там в администрации работает моя знакомая, мы с ней когда-то вместе учились в колледже. И вот она рассказала мне, что им срочно нужен учитель рисования. Человек, который хорошо ладит с детьми и мог бы заниматься с ними арт-терапией. Он смотрит на меня так, будто я предложил ему занять должность физрука и учить мелких забияк играть в футбол. - Тэд, но я же никогда не изучал арт-терапию. И диплома учителя у меня тоже нет. И никаких навыков для такой работы... Я же на все его возражения киваю так радостно, будто бы он только что с восторгом согласился. - А ничего этого и не нужно. Они ищут человека, который мог бы научить детей выражать эмоции через творчество, не мучая их избытком теории. И диплом учителя тебе тоже не понадобится, потому что официально ты не будешь числиться преподавателем. Скорее... кем-то вроде «консультанта-искусствоведа». Он вскидывает бровь. Я наклоняюсь к нему через стол и произношу доверительно: - Зарплата на испытательный срок... – а когда называю цифру, вторая его бровь взлетает к первой. Несколько минут он молчит. Покачивает вино в бокале, отпивает пару глотков. А затем снова поднимает глаза на меня и признает: - Это могло бы сильно изменить мою жизнь. Я киваю. - И эта работа имеет отношение к творчеству, что само по себе здорово. Я снова киваю. - И я ведь, правда, хорошо умею ладить с детьми? С Гасом у меня неплохо получалось, - он задумчиво улыбается, вспоминая. - Я скучаю по нему... Я жду. Покусав нижнюю губу, он, наконец, кивает. - Хорошо. Я подготовлю портфолио, добавлю туда работы, которые могли бы им понравиться, а потом... А что потом? - Тебе назначат собеседование, - отвечаю я с улыбкой. – Конечно, им захочется посмотреть на тебя вживую, да и тебе на них тоже. Но ты знай, они очень решительно настроены тебя взять. Я им про тебя рассказал немного – про нападение, про то, как долго тебе пришлось восстанавливаться, про травму, из-за которой тебе пришлось сменить подход к творчеству... И они считают, что твоя история послужит ученикам отличным мотиватором, - понизив голос, я добавляю. – Ты добился поразительных успехов. И эти детишки... Мне кажется, они многому могли бы научиться у такого человека, как ты. У человека, который, в каком-то смысле, побывал в их шкуре. Жду, что он снова начнет мне возражать, но он лишь допивает свое вино, а затем отзывается: - Звучит интересно. И убедительно, - и улыбается. Правда, одними губами, глаза остаются все такими же грустными. - Наверное, вот так оно все в Нью-Йорке и происходит, да? Все решают личные связи... Я развожу руками. - Не только в Нью-Йорке, Джастин. Оно везде так. Разве Брайан тебе не говорил? И он смеется: - Если ты думаешь, что Брайан мог сказать мне нечто подобное, наверное, ты и в самом деле всего лишь его подчиненный. Джастин Хотелось бы мне сказать, что я всю жизнь мечтал о такой работе, что ничто на свете не вдохновляло меня больше, чем возможность учить детей с ограниченными возможностями. Однако, как бы красиво это ни звучало, это и близко не будет правдой. На самом деле, мне никогда и в голову не приходило, что я займусь чем-то подобным. Но вот проходит несколько недель, и я вдруг понимаю, что работа мне и правда нравится. И не только потому, что за нее неплохо платят. Поскольку официально я учителем не являюсь, никакого плана я на занятиях не придерживаюсь. В первый день работы я принес в кабинет пальчиковые краски, пришпилил к стенам огромные листы ватмана, и дети теперь рисуют на них ладошками, что захотят. Дело идет с переменным успехом. Одна маленькая девочка, например, изобразила на листе какой-то замысловатый узор из пятен, отдаленно напоминающий цветной витраж. А один мальчик решил сам выкраситься в зеленый цвет, причем начал с зубов. Учеников у меня четверо, и половина из них не разговаривает. Поначалу я боялся, что это станет огромной проблемой, но со временем выяснилось, что тут нет ничего особо страшного. Прожив пять лет с человеком, считающим разговоры опасным пережитком, я, как оказалось, научился блестяще общаться без слов. Неговорящие дети, по крайней мере, внимательно меня слушают и пытаются объясниться жестами. И если мне не удается уговорить их попробовать что-то новое (например, опустить пальчик в липкую краску), мне на помощь приходят два ассистента. Так что работа у меня несложная и довольно веселая. А лучше всего в ней то, что мне разрешили использовать пустовавшую школьную подсобку как студию, и теперь я каждый вечер после работы могу рисовать. Никто мне там не мешает, не гонит на запах краски и не интересуется, что это у меня тут сдохло. Единственный минус в том, что дверь в подсобку не запирается. И как-то вечером, после особо тяжелого трудового дня, я внезапно обнаруживаю в ней очень хорошо одетого пожилого мужчину. Он прохаживается от одной моей картины к другой, рассматривает их и в задумчивости поглаживает бородку. - Ээмм... они еще не закончены, - неуверенно произношу я. Он оборачивается и рассеянно мне улыбается. Похоже, его нисколько не смущает тот факт, что я застал его в своей студии. И тут я невольно задумываюсь, насколько она вообще «моя». - Интересно, - выдает он, наконец. – Вы работаете над несколькими проектами одновременно, но ни один не доводите до конца. Это у вас так своеобразно творческий процесс идет, или вы просто непостоянная натура? Я понятия не имею, кто он такой, но что-то мне подсказывает, что лучше будет отнестись к нему с уважением. - Я просто всегда так работаю. Когда накатывает вдохновение, мне нужно сразу же выплеснуть идею, отобразить ее, хотя бы поверхностно, чтобы позже я мог спокойно к ней вернуться и довести ее до ума. А на некоторые картины мне просто нужно бывает взглянуть свежим глазом. Вот эта, например, - я киваю на одно из крупных полотен, - скорее всего, уже закончена. Но мне нужно посмотреть на нее при дневном свете, чтобы точно в этом убедиться. Эта студия всем хороша, вот только искусственное освещение тут не очень, и потому я не могу быть на сто процентов уверенным, что картина смотрится на холсте так же, как у меня в голове. Если вы понимаете, о чем я. Он несколько минут разглядывает картину, о которой я говорю, а затем кивает. - Вы определенно очень много работаете. Должно быть, здесь, в студии, проводите не меньше времени, чем с учениками. Я смущенно молчу, продолжая украдкой рассматривать его изборожденное морщинами лицо и внушительную фигуру. А затем, улыбнувшись, протягиваю ему руку. - Кажется, мы не знакомы. Меня зовут Джастин Тейлор. - Стерлинг Андерсон, - отвечает он и коротко, крепко сжимают мою ладонь. Рука у него сухая и прохладная. – Я – один из учредителей этой школы, и уже немного знаком с вашими работами. Видел репродукции, которые были представлены в вашем портфолио. Вы очень талантливы, - я не успеваю и слова вставить, как он добавляет. - А еще я отец Джоуи Андерсона. Я стараюсь ничем не выдать своего удивления. Из всех моих учеников Джоуи проявляет самый слабый интерес к рисованию. У него синдром Дауна, он милый ласковый мальчик, всем всегда улыбается, всех целует. Но мне еще ни одним заданием не удавалось увлечь его дольше, чем на пару минут. - Он очень милый мальчик. - Это правда, - Стерлинг быстро оглядывается на меня, а затем переходит к другой моей картине и принимается так же внимательно ее разглядывать. – Мы надеемся, что однажды он найдет себе дело по душе, что-то такое, что по-настоящему его заинтересует. В нашей школе много талантливых деток. Но, к несчастью, мой сын не из их числа. Я не знаю, что на это ответить, и потому просто молча жду, что он скажет дальше. - Джастин, вам нравится учить детей? - Нравится. Я не совсем этим рассчитывал заниматься, когда ехал в Нью-Йорк. Но эта работа имеет отношение к моему призванию, а таким немногие могут похвастаться, верно? И теперь я могу позволить себе прожить в этом городе еще какое-то время. А то до того, как вы меня приняли в штат, мне уже начинало казаться, что часики тикают. И тут выражение его лица вдруг меняется, теперь на нем проглядывает сострадание. - Не обманывайте себя. Они и сейчас тикают. В вашем возрасте кажется, что это происходит медленно, но с каждым прожитым годом они начинают тикать все быстрее и быстрее, пока жизнь не превращается в один сплошной бешено несущийся вихрь цветных пятен. Вот примерно как на этой вашей картине. Вообще я не совсем это пытался изобразить, но его мысль мне понятна. - Конечно, вы правы, - отзываюсь я. – Но ведь это всего лишь время. И улыбка его тут же меркнет. - Всего лишь время? – повторяет он таким тоном, будто ничего глупее в жизни не слышал. - Так ведь в нашей жизни нет ничего более ценного, чем время. Можно завести новых друзей, найти новых любовников, заработать больше денег, нарисовать больше картин... Но время – это единственное, чего никак не добудешь и не купишь ни за какие деньги. Подумайте хорошенько, как вы хотите прожить тот срок, что отпущен вам, потому что несмотря на то, что жизнь вам, скорее всего, предстоит куда более долгая, чем моему сыну, - тут что-то мелькает в его серых глазах, а затем лицо его снова принимает невозмутимо-отстраненное выражение, - ... ваше время все равно конечно, и когда оно истечет, с этим уже ничего нельзя будет поделать. Кстати, а чем именно вы хотели бы заниматься? Я пожимаю плечами. Ситуация ужасно неловкая, от души надеюсь, что он скоро свернет этот разговор. - Я приехал в Нью-Йорк, чтобы попробовать стать тут успешным художником. Не могу вам сказать, что конкретно я понимаю под словом «успешный», но... - усмехнувшись, я снова пожимаю плечами, - ...у меня есть талант, и я верю, что такое, в принципе, может случиться. Пускай даже и не сразу. - Аа... Ясно, - в последний раз взглянув на мои картины, он разворачивается и направляется к двери. – У вас, определенно, есть талант, и такое, действительно, в принципе, может случиться, - остановившись у порога, он опирается о дверной косяк своей красивой породистой рукой. – Но на то, чтобы стать успешным художником, уйдут не недели и не месяцы. А годы, скорее даже десятилетия. Может быть и такое, что на ваши работы обратят внимание только после вашей смерти. Это вас не пугает? Спрашивает он это с холодным любопытством. Будто я – какая-то лабораторная крыса, которую он нарочно провоцирует, чтобы потом занести в таблицу данные о реакциях. - Мне нужно об этом подумать, - отвечаю я. – Но спасибо, что поделились своими мыслями. И... за эту работу тоже спасибо! Здесь здорово. - Вы хорошо справляетесь, - отвечает он. - И мой сын вас очень полюбил. Лучшей благодарностью для меня будет, если вы сумеете пробудить в нем хоть каплю интереса к рисованию. Знаете, ему ведь двенадцать. Уверен, вид у меня сейчас озадаченный. - До старости он, скорее всего, не доживет. Четверть отпущенного ему времени уже позади. И чем бы он ни интересовался, чем бы ни занимался, что бы ни любил... часики все время тикают. Тик-так, тик-так. Андерсон смотрит на меня с широкой, откровенно вымученной улыбкой, а затем выходит в коридор. Я же прикрываю за ним дверь и устало приваливаюсь к ней спиной.