Розы и васильки

Возвращаться в Управление, во всяком случае, в рабочее время, Яков действительно не планировал. Планировал заскочить около восьми часов, быстро подписать накопившиеся за день бумаги, и уехать. А вот снова обнаружить в приемной Гоголя - на этот раз он, правда, все еще корпит над рабочими бумагами - совершенно не ожидал. - Я на вас, Николай Васильевич, ругаться буду, - мягко шутит Яков, проходя в приемную и замирает, встретившись взглядом с испуганными глазами Гоголя. Отчего испугаться есть - тот, стянув рубашку с плеч, со страдальческой миной прижимает к месту метки влажную салфетку, судя по запаху - с ароматом лимона. - Вы бы хоть дверь запирали, - вздыхает Гуро, провернув означенную операцию. - Что у вас там? Скажете, что не мое дело, я вас, ей-богу, выпорю. Николай в ответ на такое заливается мучительным румянцем от щек до шеи, но руку убирает не сразу, а только когда Яков почти вплотную подходит. - Показывайте, - чуть строже требует Гуро, и Николай неохотно отнимает руку, сминая салфетку в ладони и отводя глаза. Все, наверное, хоть раз в жизни да гадали, какой цветок окажется наиболее подходящим их характеру, душевному укладу и отношению к родственной своей душе. Яков, когда-то поразмыслив, пришел к выводу, что ему подошли бы ирисы - в меру строгие, в меру холодные и в меру изысканные. Но у Ники Гоголя на плече точно не ирисы зацветают. У него шипастый темно-зеленый браслет, на котором кроваво-алыми росчерками набирают силу бутоны роз. Еще плотные, зеленые, но тонкие штрихи алых лепестков все-таки виднеются, напоминая самому Якову короткие, глубокие царапины на гладкой коже. - Больно? - только и спрашивает, немного растерявшись - не ожидал. И так понятно, что больно - Гоголь все утро за плечо хватался и морщился, да и рассеян сегодня был больше обычного, хорошо хоть на деле не сказалось, не пришлось его отчитывать. Тот долго не отвечает, потом вдруг быстрым, нервным движением натянув рубашку и застегнув на все пуговицы. И тогда голову поднимает, набравшись смелости на Якова взглянуть. - Я… я ведь вам совсем не… не нравлюсь? - заканчивает неловко, упрямо сомкнув губы, словно не разрешая себе снова покраснеть усилием воли. - Николай Васильевич, не в том ведь дело, - Яков остро и ясно сейчас понимает, насколько Гоголь моложе, насколько наивнее и открытее к миру чем он сам. - Не в “нравлюсь-не нравлюсь”, вы ведь должны понимать. - Понимаю, - бесцветно откликается тот, покосившись на свою руку. - Я просто… я просто думал, что будет проще. Так и должно было быть проще, - думает Яков, но молчит. - За розами этими ярко-алыми могла бы скрываться темпераментная девчушка или веселый парень. Кто-нибудь ближе - по возрасту, по мыслям, по суждениям. Отчего душа-то родственная? Поддавшись внезапному порыву, Гуро наклоняется, чтобы замершего мальчишку приобнять - а тот льнет к рукам, к груди, замирая, только дышит едва слышно, словно спугнуть боится. - Наладится все, - осторожно обещает Яков - не привык впустую словами раскидываться. - Как-нибудь, но наладится. Я со своими делами минут за двадцать закончу, ты сколько успеешь доделывай и собирайся, отвезу тебя домой. - Неловко мне вас как такси-то использовать, - неразборчиво ворчит Николай куда-то в грудь, затихнув, когда Яков, не удержавшись ласково треплет его по мягким волосам. - Не рассуждай, - хмыкает Яков, улыбнувшись. - Мне зато спокойнее, а тебе удобнее. Гуро ловит себя на том, что вовсе с официального тона на “ты” перескочил, и получилось это так легко и естественно, что Гоголь, кажется, даже не заметил ничего.