Розы и васильки

Утро начинается слишком рано - в спальне еще темно, и слишком приятно, чтобы поверить, что это не сон. Поэтому, вместо того, чтобы выяснять правду, Ника прижимается потеснее к спящему рядом мужчине, оплетая его руками и забираясь ладонями под тесную тому футболку, и утыкается носом в грудь, вдыхая знакомый, терпко-сладкий запах. - Яш… Гуро то ли не спал, то ли спал слишком чутко - почти сразу гладит по макушке, словно успокаивает - и это самое приятное, что сейчас только можно представить. Руки у него теплые, чуткие, пальцы мягко зарываются в распущенные волосы. - Спи, рано еще. “Я и так сплю”, - довольно думает Ника, беззастенчиво соскользнув ладонью на чужое бедро. Крепкое, горячее, жаль что даже во сне сил после такой попойки ни на что не осталось. - Спи, - снова произносит Яша, ничего, кажется не имея против того, что Ника сонно и нежно лапает его за задницу. Точно сон. Во второй раз Ника просыпается уже по-настоящему. Об этом нетрудно догадаться, потому что комнатушку заливает утреннее солнце, голова трещит, а во рту творится что-то невообразимо противное. Немного спасает холодное умывание и чистка зубов, но на самом деле становится лишь чуточку легче. Ровно настолько, чтобы позволить себе еще немного поваляться в кровати, вспоминая приятный сон, а потом умереть от стыда, потому что вчерашний разговор по телефону с Гуро Ника тоже прекрасно помнит. И навряд ли когда-нибудь сможет посмотреть тому в глаза. Но не дойдя еще обратно до спальни, Ника слышит на кухне какой-то шум, а следом включаются и обонятельные рецепторы, улавливая запах кофе, тягучей волной разливающийся по квартире. - Какого черта? - ворчит Ника, добираясь до кухни и ожидая увидеть там Пушкина - у того имелась привычка заваливаться без спросу, тем более, что запасные ключи Гоголь отдал именно ему. Не ожидал Ника увидеть на своей кухне Гуро. Особенно в джинсах и футболке, явно вытащенной из Никиного шкафа, потому что навряд ли у Якова Петровича могла быть точно такая же футболка с “Ничоси”. Хотя, кто знает. - Удивительно, что на такой маленькой кухне так трудно что-либо найти, - сообщает Гуро, обернувшись и оглядев Николая с взлохмаченной головы до голых ног. - Доброе утро. - Доброе утро, Яков Петрович… - растерянно бормочет Ника, ныряя за стол и пытаясь натянуть футболку на колени, хотя навряд ли он от этого стал выглядеть бы приличнее. - Не ожидал, - резюмирует Гуро. - Значит, вчерашнего вечера не помнишь. - Я помню, как вам звонил, - признается Коля, грустно глядя на чашку с кофе и пару аккуратных бутербродов с сыром, оказавшихся перед ним на блюдце. - А как я приехал, вел тебя до квартиры, умывал-раздевал и укладывал спать, значит, не помнишь? - забавляется Яков. Кажется, то, что Нику окатывает смущением и румянцем, доставляет ему немалое удовольствие. Коля мотает головой, не поднимая взгляда от столешницы. - И как не отпускал меня ни на шаг, тоже не помнишь? - мягче интересуется Гуро. - Переодеться чудом отпустил. - Ничего не помню… - получается не совсем уверенно, потому что какие-то обрывочные воспоминания всплывают в памяти. Например, как он, сидя на кровати, обнимал Якова за ногу, уткнувшись лбом в бедро, и бормотал какие-то глупые признания. А Гуро его по макушке гладил, мягко и совсем не раздраженно, так приятно, что Коля, кажется, тогда и задремал. - Простите, пожалуйста, - Ника готов буквально провалиться сквозь землю. - Прощаю, - мягко усмехается Гуро и Николаю впервые закрадывается мысль, что тот совсем не сердится.