Обратная сторона луны

Клаус неторопливо проходит в комнату. Всего минуту назад он рвался сюда, желая увидеть ее… их обеих. А теперь боится зайти и нарушить ту гармонию, что царит между Хейли и малышкой. Хейли не отводит восторженного и вместе с тем нежного взгляда от дочери. Клаус пока видит лишь коляску и игрушку-зайчишку в руках матери. На лице, шее и ногах Хейли больше нет крови. Исчез большой живот, и Клаус думает, что теперь ему вновь придется привыкать к такой худенькой, хрупкой и вместе с тем сильной волчице. Хотя нельзя сказать, что во время беременности Хейли напоминала ему кисейную барышню. Она всегда оставалась собой, но раньше он мог заботится о ней, говоря, что делает это ради ребенка. Только дочка родилась, а нежные чувства к Хейли не пропали. Желание касаться, заботиться, помогать, видеть счастливой лишь усилилось. После сегодняшней ночи он вряд ли когда-нибудь сможет перестать любить и восхищаться Хейли. Он жадно вглядывается в черты ее лица, стараясь полностью вобрать в себя ее умиротворенное выражение при виде… Кстати, об этом. Он переводит взгляд на дочь. Клаусу доводилось видеть маленьких детей. И раньше он считал, что все новорожденные одинаковы. Но сейчас уверен — его малышка самая прекрасная, самая особенная. Других таких, как она нет.  — Ей нужно имя, Хейли, — тихо окликает он женщину. — Зои… Кейтлин… Кэтрин… — принимается задумчиво перечислять Хейли. Ее голос все еще слабый и хриплый. Она говорит шепотом, как и сам Клаус. Словно бояться разрушить то хрупкое счастье, что сейчас есть у них. Ведь они привыкли все разрушать. — Только не это! Как Хейли может нравится имя Кэтрин после всего, что Катерина Петрова сделала с ней? Клаусу сложно уложить это у себя в голове. Ему сейчас вообще сложно уложить там что-либо. И подобное, в этом первородный уверен, он не испытывал никогда. Слишком многое случилось сегодня. И вокруг него. И внутри тоже. Кэтрин. Это имя не подходит их дочери. Хотя, если бы не она, они с Хейли могли и не встретиться. Значит ли это, что он теперь должен быть благодарен Кэтрин за Хейли? И за их дочь? Клаус даже сейчас не может удержаться от усмешки. Хейли едва-едва улыбается ему в ответ. И это нравится гибриду. — Не знала, что можно так сильно любить. Да, волчонок, я тебя понимаю. Я тоже не знал этого раньше. Разница лишь в том, что Хейли испытывает подобное лишь к одному, а Клауса убивает любовь сразу к двум самым значимым людям в его жизни. И они обе сейчас прямо перед ним. Его волчонок и его пока безымянная девочка.  — Если честно, ощущение… ужасное. Последнее слово Хейли произносит с придыханием, неким страхом… Словно не уверена, что имеет право так говорить.  — Словно это может убить меня. Любовь и впрямь способна убивать не хуже ненависти. По этой причине Клаус любыми путями избегал любви долгие сотни лет. Пока та сама не ворвалась в его жизнь. Влетела и перевернула всю его жизнь вверх дном. И теперь он повязан. Привязан к маленькой девочке, что прожила лишь одну ночь. И к ее матери, которая появилась в его жизни пару месяцами раньше. Но свои чувства к ней он осознал лишь сейчас. Когда ее на пару часов не стало. — Почти убило, — быстро проговаривает Клаус. Хейли не должна бояться своих чувств. Не должна бояться говорить ему правду. Да, почти! Слава всем богам, что лишь почти. Сказать «убило» Клаус не в силах. Достаточно того, что он пережил это, видел смерть Хейли… Сначала он не мог помочь ей. Чувствовал всю ее боль, весь ее страх и гнев. Только многократно усиленные. И увы, не способные помочь ему преодолеть заклинание ведьмы. Лишь приводящие в отчаяние. Затем три крика — его, Хейли и ребенка — слились в один. И Клауса, будто вывернуло наизнанку, раз и навсегда разделив его жизнь на «до» и «после» мощным ударом молнии. Это длилось лишь пару секунд, но за это время Клаус испытал по отношению к этому кричащему комочку все, что можно — ужас при мысли, что он стал отцом, страх, шок, радость, трепет, восхищение, нежность, любовь… это было слишком странно. Слишком сильно. А потом ведьма проводит ножом по его горлу, лишая его всякой надежды. Нет, не по его. Она убивает Хейли. И это в тысячи раз хуже. Мир разлетается на осколки и теряет свои очертания, фокусираясь лишь на одной точке — лице Хейли в предсмертной агонии. Клаус видел тысячи убийств, и тысячи убил сам. Но эта смерть в его глазах не сравнится ни с чем. Потому что умирала не только она, он умирал вместе с ней. Погружался в пучину ада. И лишь каким-то чудом смог оттуда вырваться, ради спасения дочери.  — Мне жаль, что начало ее жизни было таким жестоким. Мне жаль, что я не смог помочь тебе, Хейли. — Это не твоя вина, Клаус. Я знаю, что ты боролся за нас, — возражает девушка. Знает. Она действительно знает его. Не только в хорошем смысле. Она знает, что он может быть страшен и жесток. И все равно продолжает верить ему. Знать, что он будет бороться за них. Не только за их дочь, но за них. За их семью. — Когда Элайджа думал, что ты умерла, он сказал, что мы потеряли единственную надежду семьи, — припоминает Клаус. Брат. Сейчас даже он со своими чувствами к Хейли отошел на задний план. Ему не придется рассказывать племяннице, как сильно он любил ее мать. Он сможет сказать это самой Хейли. В отличие от Клауса. Он не будет портить жизнь Хейли своими чувствами. Пытается сдержать слезы, что грозят скатиться по щекам. Он смог справиться с ними тогда, когда думал, что она мертва навсегда, сможет и сейчас. Ведь так для него остается надежда. На ее ответ… — Надежда… — повторяет Маршалл. — Хоуп Майклсон. Хейли поднимает голову и смотрит на него… С надеждой? И не только по поводу имени. — Хоуп Андреа Майклсон, — кивает Клаус. У его малышки все должно быть самым лучшим. И одно Клаус может сказать точно, лучшей матери для его дочери не найти. Она должна быть названа в честь матери. А Клаус постарается сделать все, чтобы стать для их маленькой Надежды достойным отцом. Если это все, что он может сделать ради нее и Хейли.