Аминь.

      Утро в этот раз выдалось спокойным и тихим, каким уже не было очень и очень давно. Не было ни облаков, ни унылого ветра; свет свободно проходил сквозь высокие окна, восхитительно преображаясь в разноцветном стекле витражей. Храм Святого Лоре́нца стоял в холодной величественной тишине, постепенно согреваясь в рассеянных лучах рассветного солнца…       В центре храма на коленях стоял человек в монашеской рясе, и его молитва тихой мелодией возносилась высоко вверх. Человек был высоким, но стены храма были гораздо выше его. И в этой монументальной помпезности он казался, на первый взгляд, лишь незначительной точкой — маленькой фигуркой, одиноко стоящей посреди огромной доски… Однако первое впечатление было всегда обманчивым, ведь существовала одна небольшая, но крайне значительная деталь.       Этот человек не просто стоял в центре храма — он был этим центром. И всё, что находилось вокруг него, принимало это как должное. Его словам внимал и сам храм, и богато украшенные иконы, и мерно покачивающееся жёлто-оранжевое пламя свечей. Ему, казалось, внимала даже сама природа, а он считывал любые её порывы в ответ. И он знал, что сегодняшнее спокойствие тоже обманчиво. Оно означало лишь то, что прошлой ночью бушевала одна из самых ужасных гроз.       Молитва всё лилась монотонным мотивом, а мысли священника отрешённо блуждали на периферии его холодного, ничем не затуманенного сознания…       Так уж повелось, что он обо всем всегда узнавал первым — раньше полиции и репортеров и даже раньше некоторых спецслужб. Скорость, с которой ему доставляли информацию, была поистине впечатляющей. И, пожалуй, даже при наличии большого желания, такого результата смог бы добиться не каждый. Дело было в особых умениях, связях… — в прошлом, которое у него всё никак не получалось забыть.       Формально Витинари был не у дел уже многие годы, и он не стремился вернуться туда, откуда ушел, но реальный мир, будто бы нарочно, раз за разом заставлял его прибегать к старым уловкам и трюкам. Заставлял вспоминать о том, что случилось очень давно…       Впрочем, в данный момент это мало волновало священника. Его беспокоило лишь то, что случилось пару часов назад.       Этой ночью произошло очередное убийство.       Убийство, преступление против человека, против самой жизни. Мерзкое и безнаказанное — такое же, как и месяц тому назад…       Он знал, что подобные вещи начнут случаться, но был абсолютно уверен в том, что ему удастся это предотвратить. И ошибся… впрочем, как будто такое случалось с ним в первый раз.       Игры — не физические, но интеллектуальные, требующие гибкости мыслей и тонкого просчета последующих шагов, — поединки, исход которых решал лишь разум. Витинари любил в них играть. И он всегда был рад встретить соперника, с которым мог бы схватиться на равных…       Но он не любил пустых и несправедливых смертей. У любой игры должны быть свои границы.       Святой отец на мгновение остановился, а затем продолжил всё так же монотонно и тихо читать.       Как получилось, что он оказался втянут во всё это? И как вышло, что теперь он был в ответе за то, что произошло? Всё из-за той женщины… Милы…       А впрочем, нет. Женщина в их игре была всего лишь маленькой пешкой — той самой, которую, за неимением выхода, первой бросают под чей-то рубящий ход… Виной всему было то, что ни один из соперников не хотел уступать другому, и то, что каждый из них шёл напролом, решаясь на всё более и более крайние меры.       И теперь из-за этого начали гибнуть люди. Уже двое из тех, кого, как он думал, ему удалось спасти.       Да, отец Витинари всегда обо всём узнавал первым, и информация, которую ему поставляли, не была изувечена дюжиной посторонних лиц. Он знал правду, видел всё так, как оно было на самом деле, но сейчас этого было мало. Истина была где-то рядом, но он никак не мог подобраться к ней ближе — терял след, а его соперник, несмотря на все усилия Хэвлока, продолжал марать в крови свои и чужие руки.       Поэтому сейчас, когда большинство горожан мирно спало в теплых постелях, он не спал — он стоял на коленях, отпевая новую жертву, и вместе с тем думал, на какое количество жертв им ещё придется пойти…       Время шло незаметно, но неторопливо — будто бы боясь потревожить размышления святого отца. И так же незаметно по храму перемещался диакон, стирая пыль с облаченных в тяжелые рамы икон и поправляя еще не прогоревшие свечи. Скоро должна была начаться первая служба, но он и думать не мог о том, чтобы побеспокоить наставника. И дело было не в строгой церковной иерархии и необходимости подчиняться и даже не в страхе — просто он по-настоящему глубоко уважал этого человека и доверял ему больше, чем кому-либо еще. И он знал: если отец Витинари всё ещё был в молитве — значит, так было нужно.       Диакон, стараясь ступать как можно более тихо, осторожно прошелся вдоль дальней стены. Молитва сразу же стихла.       — Стукпостук?       Диакон замер на полушаге, а затем едва слышно вздохнул.       — Простите, что потревожил, святой отец.       Витинари медленно поднялся с колен.       — К службе все готово?       — Да, святой отец.       — Хорошо… — мужчина устало повел плечами, — и ещё…       — Вам бы отдохнуть.       — Не перебивай, Стукпостук.       Диакон неловко поёжился.       — Простите.       — Сегодня вечером я отлучусь, — продолжил священник, — на время. Ты будешь один. Возможно, сюда придет человек… полицейский… Ваймс… и, возможно, он захочет кое-что мне передать. Будет лучше, если он меня здесь дождется.       Стукпостук хорошенько обдумал сказанное и строго кивнул.       — Я понял, святой отец.       — Хорошо… — Витинари сложил руки за спиной и медленно оглядел место, за которым был призван следить, — в таком случае можешь идти. Не смею больше тебя задерживать.       — Да, святой отец.       Диакон поклонился и быстрым шагом направился туда, где обычно располагался хор.       И он не позволил себе даже думать о том, откуда на щеке аббата появился едва заметный, тщательно замазанный, но определённо свежий синяк.       Отец Витинари задумчиво проводил его взглядом, размышляя о том, что ему действительно следовало бы отдохнуть и что совет Руфуса был очень даже кстати… Но сейчас он не мог позволить себе подобную роскошь и понимал, что не сможет, пока не закончится эта кровавая партия.       Витинари поднял глаза к невозможно высоким и сияющим сводам храма. Ему никак не удавалось добраться до истины, но теперь он понял свою ошибку. Не обязательно было делать все самому — ему просто нужен был человек, способный пойти по следу: неподкупный, решительный… быть может, немного отчаянный…       И вот сейчас такой человек нашёлся.

***

      Ваймс проснулся внезапно: будто бы просто выпал из непонятного, но в какой-то мере даже комфортного ночного забвения. Он смутно помнил, что было вчера. В этом, разумеется, ничего хорошего не было, как и во всём его сегодняшнем пробуждении, ведь когда капитан был без сознания, у него хотя бы ничего не болело, а теперь, вместе с первым глубоким вздохом, у него снова заныли ребра.       Ваймс приоткрыл глаза. Окна, кажется, были завешены шторами. Где-то в комнате аритмично тикали стрелки настенных часов.       — Вит… Витинари? — хрипло позвал капитан, удивляясь тому, что он вообще смог вспомнить имя священника.       В ответ была тишина. Хозяина комнаты поблизости не было.       — Чёрт.       Ваймс оперся на локоть и с грацией мешка с цементом грохнулся на пол. Деревянный каркас кровати с облегчением скрипнул. Суставы полицейского тоже. А когда в глазах перестало двоиться, он внезапно обнаружил рядом с собой бутылку с водой.       «Значит, сами вы, ваше святейшество, ушли, но воду страждущим оставили… — мысленно усмехнулся Ваймс, — благородно. Но зато дверь вы, скорее всего, закрыть не забыли…»       Он отвернул крышку бутылки и сделал пару глотков. Вода не была холодной, но от неё ещё веяло приятной свежестью. Думать стало значительно легче.       Часы всё ещё надоедливо тикали, наводя капитана на определенные мысли.       — Чёрт!       Капитан резко вскочил на ноги: ему ведь надо было находиться в участке… Его качнуло. Ваймс тихо, но отчетливо выругался.       Часы нашлись почти сразу — на противоположной стене, но легче от этого капитану отнюдь не стало. Большая стрелка показывала уже далеко за полдень.       Он кинулся к окну и резким движением распахнул шторы, совершенно не заботясь о том, что был в одном лишь нижнем белье. И замер, ослеплённый сиянием окон и крыш. Солнце светило ярко, но не это поразило капитана больше всего. Из окна этой ничем не примечательной комнаты открывался просто невероятный вид: главная улица, пара соседних кварталов, сотни балконов и широких стальных карнизов…       Все это поражало не столько своей красотой и неумеренной для поздней осени яркостью, сколько тем, как хорошо просматривалась с данной позиции любая деталь.       Ваймс задумчиво причмокнул губами, но времени на пустые раздумья у него уже не осталось. Он взглянул на дверь… на часы… и снова на дверь, в отчаянии думая, что Витинари совершенно точно должен был ее запереть. А потом его взгляд совершенно случайно упал на письменный стол священника.       На нем лежали ключи и, кажется, небольшая записка.       — Должно быть, ты шутишь, — произнес капитан, неуверенно отпуская штору, — ни один человек в здравом уме…       И бросился вперёд.       В здравом, не в здравом… этот Витинари вообще был каким-то странным. Ваймс даже не знал, нравится ему этот человек или нет. Обычно с подобными вопросами он разбирался в первые минуты знакомства: определял по глазам или смотрел на манеру речи, но… в Витинари всё было как-то не так. Глаза были слишком холодными, а прикосновения — чересчур мягкими. Фигура на первый взгляд казалась тонкой и хрупкой, как тростниковый стебель, но порой его движения становились настолько резкими и отточенными, что создавалось ощущение, будто их выполнял стальной механизм. Всё это было странно и как-то не совсем неправильно, но каждое такое несоответствие по какой-то причине казалось по-своему гармоничным…       Пожалуй, этот человек легко мог вызывать в других самые противоречивые чувства. Любовь и ненависть. Одновременно. По крайней мере, сейчас Ваймс его почти что любил.       Куртку он набросил уже в подъезде, сбегая вниз и попутно допивая из прихваченной бутылки остатки воды.

***

      Тем временем в подвале полицейского участка, расположенного на небезызвестной улочке Псевдополис Ярд, количество полицейских на квадратный метр превысило все допустимые нормы. Их было двое. Но это с учетом того, что в местную лабораторию и по совместительству морг редко заглядывало больше одного человека.       И сегодня, надо сказать, атмосфера этого места угнетала посетителей значительно сильнее обычного.       — Э-э… Фред?       Сержант Колон нервно сглотнул, стараясь по большей части всё же смотреть на кушетку, а не на лежащее на ней тело.       — Чего тебе, Шнобби?       Капрал Шноббс, обычно имевший привычку проводить тщательное обследование всех поступающих в участок тел (на предмет важных улик, разумеется), в этот раз тоже не проявлял особого энтузиазма.       — Капитан будет очень зол, да?       — Не знаю, Шнобби… — Колон оттер форменным рукавом пот, жирно поблёскивавший на его широком лице. — И не думаю, что нам следует это знать.       Шнобби эту мысль, очевидно, тоже поддерживал.       — И что нам делать, сержант?       Колон погрузился в мысли. Он думал напряженно и долго, всё также стараясь избегать мысленных упоминаний о теле или о черном от гнева лице капитана Ваймса, и казалось, что вот-вот станет слышно, как скрипят извилины в его кипящем от непривычной работы мозгу, как вдруг… ему пришла в его голову невероятно простая Идея.       — Слушай, Шнобби.       — Да, сержант?       — Мы ведь можем поручить рапорт капралу Моркоу.       Шнобби просиял, а точнее сказать, слегка посветлел. Слово «сияние» к этому человеку было абсолютно неприменимо. Впрочем, как и слово «человек», применявшееся к нему исключительно со ссылкой на официальные документы, в которых видовая принадлежность капрала С. В. Сн. Дж. Шноббса указывалась.       — Отличная идея, сержант!       — Ну, я имею в виду, — продолжил Колон, — он ведь парень хороший, пойдет далеко… а там, наверху, никак не обойтись без всяких этих официальных бумажек и рапортов…       Он оторвал взгляд от кушетки и многозначительно посмотрел на капрала.       — Вот и я думаю, сержант! Парню не помешает практика! — бодро отозвался капрал Шноббс.       — Правильно говоришь, Шнобби, — согласился Колон. — Думаю, нам стоит его позвать. Дело темное, вот что я тебе скажу. Тут нужен глаз да глаз. Так что ты оставайся здесь, а я быстро схожу наверх.       Веселость капрала сразу же улетучилась. Он заметно поежился.       — А почему я должен оставаться?       — Потому что ты капрал, а я сержант, Шнобби. И потому что у меня уже затекла спина здесь стоять.       Сержант Колон всегда считал, что аргументация была сильной его стороной, а потому всё же покинул подвал под недовольное бормотание Шнобби Шноббса. Игорь, всё это время увлеченно хлопотавший над телом, поднял голову, а затем снова вернулся к своей кропотливой работе.       В паре кварталов от полицейского участка Ваймс понял, что за то время, пока его не было на работе, в городе успело что-то случиться. И это «что-то» было паршивым и мерзким, как старая гнойная язва.       Он очень хорошо чувствовал это. В прямом смысле.       Ноги были его личным детектором преступлений — постоянно работающим и безошибочно точным. И сейчас они зудели, как проклятые. Полицейский ускорил шаг.       Мрачные предчувствия капитана начали подтверждаться прямо с порога участка. К примеру, тем, что там его уже ждал Моркоу. И, как отметил Ваймс, взлетая вверх по ступеням, — крайне взволнованный.       — Сэр, произошло… — начал было капрал, но Ваймс и не подумал остановиться. Он чувствовал, он знал. Он всё знал.       Заметно побледневшее лицо сержанта Колона, которое капитан успел заметить в холле участка, красноречиво сообщило ему, что в самых худших своих опасениях он оказался прав.       Убийство. Ещё одно.       Не слушая бегущего следом капрала, Ваймс сразу бросился в морг…

***

      По улице шел человек или даже, лучше будет сказать, человечек. И не шел, а осторожно перемещался вдоль стен высоких домов.       Он появился будто бы из ниоткуда: не вышел из лавки, не приехал на общественном транспорте, а просто материализовался в самом центре базарной площади, посреди шумной, торгующейся толпы. И торопливо зашагал в сторону ближайшего переулка. Низкорослый и тощий, в аккуратной, но поношенной черной одежде. Один из многих и никто среди всех.       При желании его можно было принять за кого угодно: за чиновника, дни напролет сидящего за бумажной работой, или же за студента, обремененного не физическим, но интеллектуальным трудом.       В переулке он повернул налево, два раза направо и вновь налево. На углу здания остановился, чтобы убедиться, что за ним нет так называемого «хвоста». Хвоста не оказалось, и неприметный человечек продолжил свой затейливый путь.       Он поворачивал вновь и вновь, оказывался то на широком проспекте, то в узеньких улочках. Потом перебрался в подвалы и вышел наверх лишь четыре квартала спустя.       Любой, кто решился бы повторить этот маршрут, сбился бы с курса уже на седьмом или на восьмом повороте или затерялся бы в подземельях здешних трущоб, но студент-чиновник шел вперед уверенно и упрямо, крепко прижимая к себе небольшой, но увесистый чемоданчик.       В очередном переулке он снова остановился — в этот раз уже на более продолжительный срок. Осмотрелся, поправил жидкие волосы и одежду, странно щелкнув запонкой на одном рукаве. Откашлялся. Осмотрелся вновь. В переулке было грязновато, но пусто — что вообще-то было довольно странным сочетанием для этого города, — но чиновника это вполне устроило. Он проверил время на наручных часах. Секундная стрелка быстро бежала по циферблату, завершая тягучий час.       Он не опаздывал. Никогда.       До начала нового часа оставалась лишь пара мгновений, в конце переулка появился черный седан. Не того вызывающе глянцевого оттенка, который любили местные госслужащие и богатеи, а будто бы матового… не такого приметного, но по-своему благородного черного цвета.       Седан остановился, и худенький человечек быстро пошел к нему. Тонированное стекло в боковой дверце беззвучно отъехало вниз.       — Все готово, сэр… мхм-мхм… как вы и просили.       — Садись.       Чиновник обогнул седан в мгновение ока и юркнул в салон через заранее приоткрытую переднюю дверь. Пальцы водителя будто бы непроизвольно выстукивали на коробке передач какой-то ломаный ритм. Они тронулись. Маленький человечек снова откашлялся.       — Мхм-мхм… могу перейти к делу, сэр?       — Буду очень тебе признателен.       Водитель ответил спокойно, но что-то в его голосе давало понять, что к делу следует перейти немедленно. Произведя несколько мудрёных манипуляций над своим чемоданчиком, чиновник закопошился внутри. В результате он вытащил из него небольшой конверт.       — Можете всё проверить, сэр.       Они подъезжали к мосту. Светофор мигнул и загорелся красным. Водитель принял конверт из рук своего временного пассажира, и его пальцы с поразительной скоростью пробежались по бумагам в конверте. Он кивнул. Загорелся зеленый сигнал светофора.       — Где тебя высадить? — спустя какое-то время осведомился мужчина.       — Как вам удобно, сэр… мхм-мхм… я достаточно хорошо ориентируюсь в городе, чтобы дойти туда, куда нужно, из любого места.       Водитель ничего не ответил. В тишине они проехали еще пару кварталов, после чего остановились возле какой-то заброшенной лавки. Чиновник выбрался из машины.       — Мне что-нибудь… мхм-мхм… передать от вас, сэр?       Водитель ненадолго задумался.       — Передай мою благодарность. И скажи, что я не останусь в долгу.       Чиновник поклонился и быстро затрусил прочь от машины.

***

      Увиденное охладило Ваймса не хуже, чем ведро ледяной воды: он стоял на пороге участковой лаборатории и был не в силах сдвинуться с места. Было слышно, как по лестнице, перемахивая через ступеньки, бежит Моркоу.       — А, капитан! — поприветствовал Игорь. — Вы приходить очень вовремя, йа как раз заканчивайт полный офмотр тела…       Ваймс чувствовал, как в горле у него встаёт неприятный ком. Моркоу наконец добрался до лаборатории.       — Тело нашла соседка убитой… — пытаясь отдышаться, отрапортовал юноша, — примерно в десять часов утра… Но убийство скорее всего произошло ночью…       — Йа-йа, — кивнул Игорь, — жертва умирайт между третий и четвертый чаф ночи. Фмею предположьить, что убийца фначала привязайт её к мебель, бьить по лицу и фделайт нефколько надрезов на коже, а затем срезайт полофку…       — Я вижу, вижу… — прервал его Ваймс, — спасибо, Игорь. Капрал, улики какие-нибудь у нас есть?       Моркоу отрицательно покачал головой.       — Никак нет, сэр, всё чисто, — ответил он, а затем осторожно добавил: — как и в тот раз.       — Как и в тот… — повторил капитан, — нет улик, значит. Что ж, может, оно и к лучшему…       — Сэр?       — Не бери в голову, капрал.       Глядя на потемневшее лицо капитана, Моркоу явно забеспокоился.       — Всё в порядке, сэр?       Ваймс очнулся от мыслей.       — Моркоу, — мужчина вздохнул, — у нас нарисовалось очередное убийство. Как ты думаешь, всё в порядке?       — Я знаю, сэр, — нисколько не смутившись ответил парень. — Я спрашивал про вас, сэр.       — А, ты об этом… в порядке, в порядке, — отмахнулся Ваймс. — Свидетелей опрашивали?       — Да, сэр. Но сказать что-либо смогла только соседка, нашедшая… тело. — Капрал старался избегать слова «труп», поскольку считал его несколько грубым по отношению к жертве. — Она слышала шум.       — И всё?       — Да, сэр.       Капитан тяжело вздохнул.       — Подъезд обыскивали?       — Да, сэр.       — Соседние квартиры на предмет взлома?       — Так точно, сэр, — подтвердил капрал. — Следов взлома в соседних квартирах не обнаружено. Убийца, скорее всего, проник к жертве через окно.       — Крыши тоже осмотрели?       — Так точно, сэр. Никаких улик, сэр.       Лицо капитана с каждым ответом темнело всё больше и больше.       — Ладно, — махнул рукой Ваймс, — свяжись с другими участками и спроси, не было ли у них похожих случаев в последнее время. Не считая того.       Моркоу бодро отдал честь.       — Будет сделано, сэр!       — Можешь идти, капрал, — выдохнул Ваймс. — Игорь, у тебя есть что-нибудь от головы?       Участок кипел: все были заняты своим делом. В лаборатории Игорь корпел над результатами экспертиз и уликами. В холле Моркоу увлечённо обзванивал коллег из других районов в поисках новых сведений по убийствам. Фред Колон вел неравную борьбу с кофейным автоматом, положившим в кофе сержанта не десять кубиков сахара, а всего лишь жалкие семь, и даже Шнобби Шноббс по уши ушёл в работу. В прямом смысле, потому как из-за этих ушей он старательно выуживал один за другим окурки, пытаясь найти среди них что-нибудь поприличней.       Капитан Ваймс сидел в кабинете перед открытой на пустом месте старой записной книжкой.       Другие полицейские уже давно стали вести все дела в электронном виде и все свои мысли и записи сохранять как минимум на планшете, но Ваймс в этом плане был едва ли не динозавром. Нет, он был не против, когда его ребята приносили ему отчёты в печатном виде (так их, несмотря на количество ошибок в грамматике, уже можно было хоть как-то прочесть), но сам при этом пользовался минимумом технологических новшеств. Рабочим телефоном — для связи с отделами своего участка, и старым кнопочным «кирпичом». К помощи последнего капитан прибегал очень редко и не всегда использовал его по назначению.       Впрочем, о назначении этого устройства можно было еще поспорить, ведь кирпичом его прозвали именно после того, как Ваймс оглушил им одного из преступников, метко бросив технологическое новшество с расстояния примерно десяти метров (а по слухам, там были и все двадцать пять).       В общем, капитан Ваймс не очень любил технологии. И предпочитал, чтобы они были где угодно, но только не на его столе и не в кармане его собственных брюк. А мысли и вовсе доверял либо записной книжке, либо вообще никому. Но в этот раз и мыслей особо не было.       Да какие, к чёрту, могли тут быть мысли, когда жестокие убийства, которые, как он думал, ему раз и навсегда удалось прекратить, стали случаться снова?!       Он ведь скинул убийцу с крыши в тот раз, разве нет? Или то был не тот убийца? Выходит, он убил зря? Хотя как будто это что-то меняло… он убил, и этого было уже достаточно.       Капитан взялся руками за голову: хандрить тоже было не время. В городе происходили убийства. Мерзкие и, кстати говоря, однотипные, что наводило на определенные мысли. Здесь орудовал какой-то сумасшедший маньяк. Чокнутый псих, который очень любил кровавые ритуалы.       В прошлый раз всё было точно так же. Жертву застали врасплох в её же квартире, связали, какое-то время пытали, делая на её теле надрезы и аккуратно пуская кровь… Следов борьбы тогда практически не было — только отметины от веревок на запястьях и голенях жертвы и чёртовы раны, нанесённые в лучших традициях древних ритуалов с жертвоприношениями и безумными оргиями в конце.       Кстати говоря, да: оргия, по заключению Игоря, с вероятностью в восемьдесят шесть процентов в тот раз тоже была. Муж убитой так и не смог оправиться после случившегося.       Завершалось это действо, как теперь уже выяснилось, фирменным ходом — убийца срезал с шеи жертвы полоску. И причём так, что было похоже, будто кожу убитых опоясывала тонкая кроваво-красная лента.       Ваймс видел все эти трупы. Два изуродованных тела тогда и одно сейчас. От воспоминаний ему становилось не страшно, а по большей части противно. Это же каким ублюдком надо быть, чтобы такое сделать…       И каким кретином должен был быть он сам, чтобы пойти по ложному следу и убить не того преступника.       Капитан с чувством грохнул кулаками о стол. А затем упал на него, с трудом сдержав не то рык, не то просто стон от тупой и ноющей боли в костяшках. У него вновь заболели ребра. Он ведь подрался… вчера.       Сейчас Ваймсу казалось, будто всё это было когда-то давно. Или даже нет, будто этого вообще не было. Не было ни суда, ни бесконечных пьянок с метаниями, не было церкви и бессмысленных драк. Были только убийства — тогда и сейчас. И был глупый капитан Ваймс, которого так легко, оказывается, было обвести вокруг пальца…       Рука капитана на автомате полезла в ящик стола. Третий снизу, на небольшом, но крепком замке — тот самый, в котором при открывании тихо позвякивала бутылка… однако ящик оказался закрыт.       Ну да, всё верно. Он ведь самолично закрыл его, когда последний раз был в участке. Частично затем, чтобы не возникало соблазна выпить, частично затем, чтобы у Моркоу не было возможности вылить это всё в унитаз.       Там также хранились важные документы, а потому ключ от ящика Ваймс всегда носил при себе. И потому сейчас он, недолго думая, запустил руку во внутренний карман куртки… и наткнулся на совершенно другие ключи. С запиской.       Несуществующее вчера настигло его слишком неожиданно и безапелляционно. Ящик с бутылкой был на время забыт. Ваймс достал помятый листок из кармана.       «Брод Авеню, храм Св. Лоренца. Витинари».       Какое-то время Ваймс просто смотрел на записку. Храм на Брод Авеню… разумеется, он знал это место. Это был тот самый храм, в который он совсем недавно пришел на исповедь и в котором они с Витинари встретились в первый раз. А теперь ему надо было наведаться туда снова.       И, пожалуй, исповедь сегодня ему тоже будет нужна. Забавно. Но, может быть, эта встреча сможет хоть чем-то ему помочь…

***

      В этот раз в храме было довольно людно. Прихожане, женщины и мужчины, сидели на деревянных скамьях и одухотворенно внимали проповеди. Ваймс прикрыл за собой дверь и прислушался: голос, доносившийся с кафедры, был как будто не тот…       Он двинулся дальше, всё пытаясь разглядеть человека, читавшего проповедь. Это был явно не Витинари.       Мужчина на кафедре был ниже и, может быть, даже моложе Хэвлока, носил обычную, белую с золотым, церковную рясу и говорил не так проникновенно, как это мог делать знакомый капитану священник. Ваймс подошел к скамьям и опустился на ближайшее свободное место.       — Простите, мэм… — шепотом обратился полицейский к своей соседке, но женщина властно поднесла палец к губам. Говорить нельзя. Даже если бы капитан хотел возразить, то всё равно бы не стал этого делать.       Проповедник рассказывал что-то о житие святых, о муках, о жертвенности… Ваймс почти что его не слушал. Он видел и жертв, и муки практически каждый день, но ничего святого в них не было. Был лишь состав преступления и иногда — улики. И, разумеется, ежедневная головная боль. Грубо и реалистично — никакой вам церковной романтики.       Взгляд капитана уныло скользнул по стенам и остановился на исповедальне. Он так не хотел ждать…       Наконец священник закончил, и прихожане с облегчением начали расходиться. Ваймс хлопнул глазами, отгоняя навалившийся сон, и тоже поднялся.       — Сэр, вы что-то хотели спросить, — бархатным голосом окликнула его сидевшая рядом женщина, но капитан уже начал пробираться к священнику через толпу.       — Ну нет так нет… — ничуть не обидевшись, тихо пророкотала дама и тоже начала собираться.       Ваймс к тому времени уже почти что добрался до кафедры. Священник все еще стоял там, заботливо складывая священные книги.       — Извините, святой отец.       Мужчина оторвал взгляд от старинных страниц.       — Да?       — Мне нужен священник… Витинари… Хэвлок Витинари.       Ваймс немного замялся, силясь вспомнить, правильно ли он назвал имя священника. Руфус Стукпостук аккуратно поправил очки.       — А вы, собственно, кто?       Вопрос был логичным, но на мгновение поставил капитана в тупик. Создавалось ощущение, будто бы он находился в приемной.       — Сэм Ваймс, полиция Анк-Морпорка… я, э-э… не по рабочему вопросу.       Как ни странно, священник кивнул одобрительно.       — Меня предупреждали о вас. Аббата Витинари сейчас здесь нет, но он должен будет скоро прийти. Он просил передать, чтобы вы его подождали, если вам будет не сложно…       — А… я не тороплюсь, — усталым голосом буркнул Ваймс.       Он хотел было пойти обратно к скамейкам, но вдруг понял, что у него остались еще кое-какие вопросы.       — Аббат Витинари?       Ваймс, конечно, мало что смыслил в церковных званиях, но это слово откуда-то знал… скорее всего, из рассказов матери. И знал также, что это означало какой-то высокий и, кажется, монашеский сан… аббат… главный в монастыре или что-то подобное…       — Что-то не так? — вежливо осведомился священник.       — Э-э… да нет, всё в порядке, святой отец. Я подожду внизу.       Стукпостук снова кивнул.       «Аббат… — думал Ваймс, быстро спускаясь с кафедры, — ничего себе… интересно, что он забыл тут, в этом храме, в городе…»       Он оглянулся назад. Священник уже успел куда-то исчезнуть. Капитан дошел до ближайшей скамьи, присел, а затем и вовсе прилег на неё и снова приготовился ждать…       Проснулся он от тихого стука, с которым осторожно закрылись парадные двери. Вошедший перекрестился и быстро пошел вперед. Ваймс этого не видел и не слышал его шагов, хотя слышать, разумеется, должен был…       Ну не умеют же люди ходить абсолютно бесшумно?       Капитан был уверен в том, что ответ на этот вопрос можно было дать лишь в отрицательной форме, однако какое-то смутное предчувствие всё же заставило его сесть.       Ваймс замер. Витинари был в каких-то пяти шагах от него.       — А, Ваймс… — спокойно поприветствовал он.       Ваймс моргнул.       — Черт возьми, вы что, всегда так тихо перемещаетесь?!       — М-м… — священник задумался, — возможно. Но, боюсь, я не обращал на это внимания.       Храм погрузился в тишину, но ненадолго. Ваймс выудил из кармана куртки связку ключей.       — Вот.       Витинари слегка улыбнулся.       — Благодарю, капитан. Прошу прощения, что мне пришлось задержаться.       — Пустяки, — отмахнулся Ваймс.       Он отрешённо смотрел на священника, в то время как тот прятал в кармане плаща ключи, и думал — говорить или нет. В конце концов капитан всё же решился.       — Э-э… святой отец.       Витинари расправил складки плаща и внимательно посмотрел на своего собеседника. Сверху вниз.       — Да, капитан?       — Я могу с вами поговорить?       Бровь священника незамедлительно вскинулась вверх.       — В каком плане?       — Ну… — Ваймс даже не знал, как начать. Или хотя бы как объяснить, чего конкретно он хочет.       «Знаешь, я тогда признался тебе, что убил преступника, а теперь выяснилось, что это был не тот, кто мне нужен»? Или, может быть: «Я тупоголовый кретин, но можно мне высказаться, потому что от этого мне, скорее всего, станет легче»?       Губ аббата коснулась мягкая и удивительно простая улыбка.       — Если только ты соизволишь подвинуться. С твоего позволения, я сегодня немного устал…