Отпуск в Вальхалле

Пленники были доставлены сразу в тронный зал. Волчонок с израненной железным намордником пастью тихо рычал, но в бой больше не бросался. Змей всё пронзал Одина укоризненным взглядом, а хмурая девчонка упрямо высекала искру, пытаясь как-то разрушить цепи, опутавшие запястья, и раз за разом терпя неудачу. Если бы не предсказания, Всеотец ни за что бы не поверил, что столь безобидные с виду дети Локи способны погубить Асгард. Впрочем, отец их тоже не выглядел грозным — а всё же, наблюдая за тем, как тот мастерски сживал со свету врагов, Один радовался, что пока ещё не входит в их перечень. То, что он собирался сделать, могло изменить всё. Стоило бы трижды подумать, но нельзя было затягивать решение — Одину еле удалось спровадить неугомонного побратима подальше из Асгарда, и, зная его, царь не сомневался, что тот выполнит нехитрое поручение быстрее, чем все рассчитывают. Детей Локи и Ангрбоды следовало взять под контроль, и желательно так, чтобы побратим не узнал об этом как можно дольше. — Чем мы можем быть полезны Асгарду? — язвительно поинтересовалась Хель, наконец забросив нелепые попытки освободиться. Царь с одобрением хмыкнул в бороду: дерзость и храбрость пленницы, несомненно, вызывала уважение. Похоже, Локи правильно её воспитал. Тем лучше для всех — будь она слабой, не подошла бы для уготованной ей роли, а альтернативы были… неприятными. — Ты нас похитил на потеху своим слугам, дядя? Или нужно испугать врагов до дрожи в коленках? — девушка отбросила волосы, начесанные на лицо, и Один слегка побледнел. Он многое слышал о её необычной внешности от йотунов, которые, наплевав на давнюю вражду, пришли к нему с жалобами на Ангрбоду, «держащую в своём доме ужасных чудовищ» и воззвали к долгу Всеотца защищать покой всех девяти миров, но раньше он думал, что великаны, как обычно, преувеличивают свои беды… — Чем мы, не боги и не герои, заслужили право находиться в твоём дворце? — Ты — дочь бога, — ответил Один, крепче сжимая Гунгнир. — А значит, достойна статуса своего отца. Я готов отдать тебе во владение целый мир, если ты будешь править им мудро и не станешь перечить моей воле. — Мир? — Хель недоверчиво прищурилась: отец много рассказывал о своём побратиме, и по рассказам выходило, что этот одноглазый старик — скряга тот ещё. — Хельхейм. Хель вздрогнула от имени ненавистного мира. Сколько раз соседские дети смеялись над ней, сколько кричали, чтобы она «вернулась обратно в свой Хельхейм и не мешала живым». Сколько раз она проклинала отца и его идиотскую шутку… — Выбор у тебя невелик, — добавил Один, прекрасно понимавший, какие мысли сейчас терзают племянницу. — Либо стать правительницей мира мёртвых, где тебя будут уважать, как ты того заслуживаешь, либо остаться пленницей в Асгарде и превратиться в посмешище для асов. Я бы не предлагал тебе такой милости, если бы не считал, что глупо это — убивать столь умную и сильную богиню. — Я хочу увидеть отца. — Твой отец сбежал, не желая глядеть тебе в глаза. Оставил мне тяжелое право выносить приговор. Он сам указал воинам путь к дому твоей матери, а затем вымаливал у меня любое поручение, лишь бы не находиться здесь, когда тебя отправят в Хельхейм. Хорошо быть побратимом бога лжи. За долгие века кое-чему неизбежно обучишься. Хель, похоже, поверила — на жутком лице не дрогнула ни одна мышца, но от внимательного взгляда Всеотца не укрылись сжатые до побелевших костяшек кулаки. Фенрир обиженно заскулил — точно как Фреки после очередного нагоняя, и только Йормунганд оставался величественно-невозмутим. — Ты несс-с-праведлив, Всеотец-ц, — наконец прошипел он и, с легкостью выпутавшись из собственных цепей, скользнул поближе к трону. Высоко поднял голову и замер — от его пронзительного взгляда Одину стало не по себе, но виду он не подал. Не хватало ещё, чтоб пленники почуяли его слабость. Волчонок тем временем воодушевился примером брата и начал ещё сильнее вырываться из цепей, но он ещё был слишком мал, чтобы с ними справиться. — Ты лишш-ш-ь хочешш-ш-ь нас разлуч-ч-чить. Ты боишш-ш-ься. Я это чувсс-с-твую. — Я не хочу, чтобы дети моего побратима жили, брошенные отцом в Йотунхейме, — отрезал Один. Хель фыркнула: — Так велика твоя забота, что ты сделал из нашего брата ездовую лошадь? — Его Локи бросил, как и вас! — вспылил царь, и в этот раз он почти не врал: побратим настолько не любил вспоминать ту позорящую его репутацию историю со Свадильфари, что, кажется, готов был даже прирезать жеребенка. Тогда Один и правда спас малыша просто из жалости, а когда тот вырос могучим красавцем, все уже и думать забыли о том, кто был его матерью. Слейпнир был царским конём, лучшим в асгардских конюшнях. Но сам Локи, видимо, ничего не забыл — раз уж даже детям эту историю рассказал… Стоило бы с ним это обсудить. — Не пройдет и месяца, как он женится на равной, одной из лучших дев Асгарда, и думать забудет о своей прошлой жизни! Но я вижу, вам не требуется моя помощь. Стража! Увести их! Йормунганд хотел было броситься к сестре, помочь ей, но эйнхерии не зря веками ежедневно тренировались. Как и тогда, в Йотунхейме, сразу десять душ стало стеной между змеем и девчонкой. Фенрира, судя по лязгу цепей, тоже окружили. Змей обернулся к Одину, и в застывших его зрачках нельзя было прочесть никаких эмоций. — Прошш-ш-у о милосс-с-ти, — склонив голову и скользнув ещё ближе к трону, прошипел Йормунганд. Стражи напряглись, но без команды в атаку не бросались. — Мудрейшш-ш-ий Всс-с-еотец… будь ты проклят. Язык змея оказался куда длиннее, чем полагал Один: после легкого, изящного и молниеносного рывка тот умудрился лизнуть царскую пятку. Один брезгливо отдернул ногу, а уже в следующий миг сразу четверо стражей навалились на Йормунганда, удерживая его на месте. — Ты заплатишш-ш-ь. Сс-с-воей кровью и кровью сс-с-воих детей. — Девчонку в Хельхейм, — распорядился Один, не желая больше слушать чудовищные угрозы, — а змея… Куда хотите. Можете цвергам подбросить. Но чтобы в Асгарде его не было. — А пёс? — робко спросил начальник стражи. Фенрир громко лязгнул челюстями и тот мигом исправился: — Волк, волк… — Волка пока оставьте. Я ещё подумаю, что с ним делать.

***

Так приятно было в редкие часы отдыха от стенающих душ полежать на дне Стикса, насладиться тишиной и покоем, или прислушаться как следует — и разобрать в тихих всплесках воды под веслом слова глупых до смешного клятв. Благодаря этому можно было, не выбираясь на поверхность и не раздражая лишний раз Гермеса, узнать много любопытного про жизнь на Олимпе. Иногда Харон делился особенно забавными новостями с Цербером — тот скалил все три пасти и довольно тявкал, да так, что от этих звуков дрожали своды пещеры. И всё же развлечений в Аиде было мало, поэтому любой живой душе, рискнувшей спуститься к водам Стикса, Харон радовался, словно малый ребенок, невзирая на седые космы, хриплый голос и сморщенную кожу. А в этот раз Ананка преподнесла ему прямо-таки царский подарок. По склону спускалась молодая женщина с ребенком на руках. Присмотревшись внимательнее, Харон понял — нимфа, и уже вздохнул было тяжело, предчувствуя неприятный разговор. Легкомысленные природные духи нередко приходили в Аид с младенцами, прося Владыку избавить их от лишней обузы. Царь ещё ни разу не ответил согласием, а если горе-мамаши попадались под горячую руку, мог и Цербера на них натравить, или чего похуже придумать, но они всё шли и шли. Особо настойчивые даже являлись к Стиксу дважды. Попытать счастья в третий раз не пришла ни одна. — Детей не убиваем, — скучающим тоном проворчал Харон, когда нимфа подошла чуть ближе. — Помощники Владыке не требуются. В Стиксе утопить не позволю, оставить на берегу — тоже. Если у тебя девочка, отнеси Деметре, она как раз мечтает о дочери… — вспомнил он услышанные недавно причитания богини. Та умудрилась поклясться водами Стикса, что соблазнит Зевса, если в течении следующего месяца не понесет ребенка от какого-то смертного любовника, и Харон уже предвкушал грядущее веселье на Олимпе и семейные разборки Кронидов. — Я Фетида, дочь Нерея, — представилась нимфа, — и пришла вовсе не за тем. Когда я узнала о том, что у меня будет сын, поняла — он должен стать великим героем. Но я всего лишь нереида, а не великая богиня, а мой муж — простой смертный. Говорят, — Фетида понизила голос, — что воды Стикса даруют неуязвимость тому, кто в них окунется. Это так? — Еще никто на моей памяти не проверял, — удивился перевозчик. Посмотрел на малыша — и тот внезапно разревелся, хотя до сих пор сидел тихо и с любопытством рассматривал живописно мрачные окрестности. Фетида что-то зашептала, пытаясь утихомирить сына, а Харон тем временем заметил кое-что любопытное: ребенок вытирал от слёз только один глаз, а из второго не пролилось и капли. — Что у твоего сына с глазами? — полюбопытствовал он. — Сама не знаю, — вздохнула Фетида. — Но он с рождения такой. Один глаз, в море плавая, закрывает, а второй так и остаётся открытым — и не печет, не болит. Одним глазом плачет. Иногда глаза ещё и в разные стороны смотрят, хотя не косой вроде. Хирон говорит — богами отмеченный, а мне кажется — скорее уж проклятый… Так что, позволишь в реку окунуть? Ребенок уже успокоился и теперь смотрел на Харона испуганно, словно перед ним не мирный старик был, а по меньшей мере Пифон. А сами глаза… были слишком знакомыми. — Окунай, — согласился Харон, ухмыляясь в бороду. — Советую держать за пятку. — Пятку? — удивилась нимфа. — Но почему? — Самое безопасное место. Не думаешь же ты, что у него сердце уйдет в пятки во время боя? — язвительно поинтересовался Харон. — Воспитай младенца, как великого воина, и ему ничто не грозит. — А если захлебнется? — засомневалась Фетида. Сын её даже в своём нежном возрасте уже отлично держался на воде — разумеется, нереида обучала его этому с младенчества! — но до сих пор так экстремально нырять ему не доводилось. — В реках Аида утонуть невозможно. — В подтверждение своих слов Харон с легкостью скользнул на дно и вынырнул спустя пару минут. — Окунай, пока я не передумал и не доложил Владыке, что ещё одна нимфа хочет ребенка утопить. Ты тратишь моё время, нереида, а я привык брать за него плату…        Юный герой перенес экзекуцию спокойно и безболезненно. Фетида рассыпалась в благодарностях, но Харон спровадил её прочь, сославшись на скорое прибытие очередной оравы мёртвых душ. А как только гостья ушла — развалился на дне лодки и, вспоминая своё давнее проклятие, смеялся, смеялся, смеялся…