Отпуск в Вальхалле

Вторая зима без Локи особенно сурова к обитателям Йотунхейма. Инеистые узоры украшают не только окна хижин и землянок: Ангрбода по утрам долго протирает зеркала в доме, а Хель просыпается раньше всех и почти час корпит над дровами, пытаясь развести и сохранить огонь в печи. Слаба её власть над стихией, далеко юной ведьме до отцовской мощи, но никто кроме неё ни в их доме, ни в целом поселении не способен справиться с лютым морозом и ветрами, залетающими изо всех щелей, гасящими любой слабый огонёк. Уж на что йотуны устойчивы к холодам и опасливы по отношению к Ангрбоде и её детям — и то многие приходят на поклон с просьбой хоть немного согреть их жилища. Хель с радостью помогает домам, где недавно родились дети — знает, что они сильнее взрослых нуждаются в тепле; без особого удовольствия — всем тем, кто ранее насмехался над её семьёй. Но помогает, и не просит за это платы, объясняясь тем, что ей необходимо тренировать мастерство. И только Ангрбода да братья знают, почему сестра не отказывает никому. Потому что каждый наколдованный, выстраданный из тепла собственного сердца огонек — это тонкая колдовская нить, соединяющая её с отцом. Единственным, кто когда-либо был для неё по-настоящему важен. Единственным, кому она ни за что не простит малодушного послушания воле Одина. Единственным, кого она с нетерпением ждёт и страстно проклинает каждый вечер. — Он ведь ещё вернется, мам? — спрашивает она почти шепотом, чтобы не разбудить братьев, самыми холодными ночами. Завернувшись в меха, прижавшись к тёплому боку Фенрира и уложив посредине вечно мёрзнущего змея, Хель всё равно не может согреться: ледяная глыба внутри, замёрзшая боль брошенного ребенка, не тает — хоть всю себя на костре сожги. — Вернётся, — неизменно отвечает Ангрбода. — Всегда возвращается. Только доживём ли мы до этого дня — не ведаю…

***

Весенние вечера в доме Ангрбоды не отличаются разнообразием. Каждый раз ведьма провожает детей к границе между Йотунхеймом и Асгардом. Каждый раз недовольно морщится, наблюдая, как легко одевается Хель — а та прижимается к брату, огромному мохнатому волку, и уверяет, что с ним не замерзнет. Фенрир всегда ходит с сестрой — а вот Йормунганд предпочитает оставаться с матерью. Не любит змей морозы, пусть и ослабевшие с приходом весны, да и не верит в успех похода. Только не говорит о том сестре, чтобы не злить её понапрасну. Но иногда и Йормунганд выбирается из дома: скользит по занесенной метелями тропе, прокладывая путь в сугробах, помогает Фенриру, которому из-за охапки дров на спине не очень-то удобно разрывать носом и лапами снежные завалы, а затем сворачивается кольцом вокруг разведенного Хель костра и засыпает под её тихие и грустные напевы. Она поёт песни отцу, а Фенрир вторит ей мелодичным воем — и оба надеются, что он услышит. Мелькнёт в портале знакомая рыжая шевелюра или с шумом рассекут воздух крылья хищного сокола — и костёр тут же вспыхнет ярче, отогревая не только замерзших детей, но и весь ледяной мир, морозная ночь станет веселее, а неприветливый зимний лес — уютнее. Йормунганд не тешит себя напрасными мечтами, но всё же любит погреться у костра с братом и сестрой, насладиться временем, которое принадлежит только им троим: без суровой матери, без насмешливых йотунских детишек и осуждающих взглядов взрослых великанов… без обманчиво тёплых улыбок отца.        — Сегодня он точно придёт! — Хель пытается заразить своим энтузиазмом и мать с младшими братьями, но те лишь переглядываются хмуро и Ангрбода вздыхает, выражая общее мнение: — Ты говорила так же и десять лун назад. И двадцать. И сотню! Милая, он не забыл путь к нашему дому. Если сможет или пожелает — сам доберется… — Пусть видят нас вороны Одина Всеотца! — титул названого дядюшки юная ведьма выкрикивает, словно отборное проклятье. — Пусть знает он, что мы ждем! Что мы помним! Что ему так просто нас не разлучить! Не порвать связь, которой у него нет ни с одним из вседетей!!! Фенрир резво отпрыгивает в сторону, едва не перевернув стол: огненный столп, зародившийся в ладони сестры и вмиг взмывший до потолка, чудом не опалил его шерсть. Ангрбода реагирует мгновенно — лишь капли растаявших льдинок стекают с пальцев Хель, звонко ударяясь о пол. Одобрительно улыбается, привычно пряча легкое разочарование — она бы предпочла, чтобы дочь овладела йотунхеймской магией, но та оказалась так же бездарна в ледяном колдовстве, как и её отец. — Твой дар силён, — говорит она, беря Хель за руки и чувствуя непривычный жар в её обманчиво бледных и слабых ладонях. — Но будь осторожна, вздумав дразнить владыку Асгарда. Отец впал в немилость из-за того, что владеет опасной магией. Не повтори его судьбу. При всех своих достоинствах, — ведьма легко хмыкает, — он не достоин таких жертв. Хель не говорит ни слова, но Ангрбода и так знает: переубедить дочь очень трудно. В отца она пошла не только талантами, но и бесконечным упрямством. А ведь могла бы унаследовать куда более полезные для выживания качества… — Я не знаю, вернется ли Локи. Не знаю, помнит ли он ещё о нас, или полностью предан новой семье, сам принял решение жениться или Один нашел способ одурачить побратима. Я ничего о нём не знаю — и не уверена, способен ли он сам дать ответы. Но даже если он не придёт… — Хель вздрагивает и пытается вырвать руки из захвата матери, но Ангрбода держит крепко, пока ещё не всё сказано, — даже если не придёт, помни: ты нужна нам. Мне, братьям, и себе самой. Не расплачивайся за слабость отца загубленной собственной судьбой. Помедлив, Хель кивает — без тени улыбки или грусти на мертвенном лице. Высвобождается и мягко кладет руку Фенриру на загривок. — Это не слабость, это трусость. Боязнь нарушить клятву, данную Одину, боязнь покинуть эту его новую жену хотя бы на одну ночь или боязнь нести ответственность за собственных детей… Называй их как хочешь, мама, но только не достоинствами. Я буду осторожна, — твёрдо обещает она. — Но мы должны идти. При всех недостатках он всё ещё наш отец. И мы будем его ждать. Фенрир согласно рычит, и даже Йормунганд подползает к ногам сестры. Он чувствует — сейчас Хель как никогда необходима поддержка обоих братьев. Нужно разделить с ней боль, которая тяжким грузом свалилась на хрупкие плечи. Теперь, когда она наконец признала то, что давно понял он сам, ей больно — но эта боль излечима. Раны от лжи самому себе причиняют куда большие страдания.

***

Хель помнит наставления отца и Айзы. Помнит, что нельзя хранить огонь слишком долго. Помнит смутное, но жуткое предостережение: «Дай ему пищу, иначе он сожжет тебя изнутри!» Она опускается на колени перед порталом и прикрывает глаза, чувствуя рядом мохнатый бок Фенрира и скользкую чешую Йормунганда. Братья молчат, замерли, словно статуи, на заснеженной поляне, но она всё равно благодарна им за то, что пришли. За то, что не бросили её наедине с жутким порталом, из которого — она теперь уверена в этом — больше никогда не выйдет отец. Хель возрождает воспоминания. Вот отец играет с ней, совсем ещё девчонкой, наколдовывает огненные браслеты вокруг её запястий, и языки пламени двигаются в такт с её руками, а спустя полминуты развеиваются, словно их и не бывало; вот они с отцом странствуют муспельхеймскими долинами, и она робко протягивает пальцы к огненному гейзеру, а тот ластится к её ладони, словно Фенрир в хорошем настроении; вот они вчетвером, как обычно, сидят у портала, и отец рассказывает последние ванахеймские сплетни, а она восторженно слушает и наивно мечтает когда-нибудь побывать в этом солнечном и цветущем мире… Мысли-искры сами собой складываются в огонёк, теплящийся в руках, и Хель держит его, пытаясь вложить в это солнечно-алое сердце всю любовь, всё счастье, всю нежность… всё бесконечно долгое ожидание. Что-то внутри и правда сгорает, оставляя по себе лишь ледяной пепел.