Скандинавский акцент

Понятие одиночества уже можно считать синонимом к имени Сигурд. Средний сын, не любимый матерью и отцом. Да и братьями тоже. В детстве он был безумно впечатлительным мальчишкой. Смышленым и довольно хитрым. Но этого никто так и не оценил. А ведь он так мечтал о том, чтобы его заметили. Он лез на самые высокие деревья и горки, громко и гордо крича: "Мам, смотри, как я могу". Он старался больше остальных, прилежно учился и каждый раз подбегал к отцу с дневником и спрашивал: "Я молодец?". Если в остальных семьях это всё вызывало хоть какое-то внимание, то здесь полное безразличие. Аслауг только махала рукой и отворачивалась, продолжая дальше разговаривать по телефону. Рагнар слабо улыбаясь, хлопал его по плечу, даже не отрывался от телевизора. Сигурд чувствовал жгучую обиду на весь мир. А когда в семье появился Ивар, то обида увеличилась в разы. Теперь, помимо родителей, он ненавидит и своего брата. Маленького, беззащитного и безумно любимого матерью. Сигурд хочет прикончить этого сына суки. Но он лишь тихо ненавидит его. Собственно как и всех в своей семье. В десять мальчик пропадает на тренировках, вымещая обиду на боксёрской груше. Дома у него не остаётся сил, чтобы ненавидеть. В шестнадцать он впервые пробует травку. На удивление она глушит ненависть. Но ненадолго. Этого мало. Хочется ещё спокойствия. У Сигурда ломка. Сигурду девятнадцать и он смертельно болен.

***

Сигурд смотрит на онколога уставшими глазами и почти не дышит. И это не из-за того, что страшно, нет. Просто в последнее время спокойное дыхание — непозволительная роскошь. Поначалу ему казалось, что это обычная простуда, как у многих осенью. Но всё стало хуже, когда при вздохе он стал чувствовать боль, прям под рёбрами. Парень чувствовал, как она разрастается, с каждым днём всё больше. Организм, кажется, не справлялся с ней. В какой-то момент он начал протестовать — Сигурд везде плевался кровью. Это всё уже не походило на простуду. Но он бы так и сидел на жопе ровно, если бы не Ивар, который записал его к доктору. Скорей всего из-за собственной выгоды. Этот дикий кашель заебал уже всех. И теперь парень сидит в медицинском кабинете, где противно пахнет какими-то лекарствами. Сигурда воротит от этого запаха. А ещё белый цвет слепит глаза. Кто вообще решил, что больницы должны быть белыми. Белый — цвет скорби, что за намёки? — Сигурд, — голос онколога вырывает парня из собственных мыслей. Он поднимает усталый взгляд на врача и, поджав губы, кивает. — У меня для вас две новости: плохая и... — Очень плохая? — Шутите. Это хорошо. Ну, так вот, — мужчина откладывает его снимок и, сняв очки, трёт пальцами переносицу. — Самые страшные опасения подтвердились. У вас действительно бронхогенная карцинома. Проще говоря, рак. Но мы обнаружили его на ранней стадии, это хорошо. В большинстве случаев, на такой стадии опухоль можно вылечить. Для этого нужно пройти курс химиотерапии и... — Сколько? — Сигурд резко прерывает врача. На мгновение в кабинете повисло молчание. — Что сколько? Денег? Лечение будет дорогое, но ради... — Вы меня не поняли. Сколько я проживу, если не проводить вот всего этого. — Ну, это сложно так сразу сказать. Нужно сделать расширенное обследование, сделать ещё несколько снимков и, — онколог останавливается, когда случайно встречается взглядом с парнем. В его глазах он видит полное безразличие. — Около года. Если опухоль продолжит развиваться так же быстро — ещё меньше. Сложно сказать сколько. Надеюсь, вы всё-таки подумаете насчёт лечения. Сигурд кивает в ответ и, поднявшись, уходит. Это всё похоже на злую шутку. На глупую и злую шутку. Он только начал жить. Честно, начал. Работа, учёба, друзья. А тут такая новость. Прям как нож в спину. Ему ведь только девятнадцать. Домой он возвращается поздно. Он шлялся весь день по городу, думая о вселенской не справедливости. Ему несколько раз звонил Уббе, интересуясь, вернется ли он к обеду или ужину. Правда, это было единственное проявление интереса к его персоне. Как будто, так и надо. Однако всё не так удручающе, как думал Сигурд. Свой диагноз он говорит тихо, почти еле уловимо. В гостиной, где все они собрались, никто даже не шелохнулся. Аслауг, конечно же, ни черта не услышала, всё так же с кем-то болтая по телефону. Уббе слишком увлечён просмотром телевизора, а Хвитсерк слишком увлечён Уббе. Но когда Сигурд переводит взгляд на младшего брата, то понимает, что он-то уловил эту новость. На лице Ивара он видит удивление и... сожаление? Парень отмечает, что вообще первый раз видит на его лице хоть что-то, кроме злости. Удивительно. — Они бы ничего не услышали, даже если ты заорал бы им в ухо. Сигурд оборачивается на голос и видит на пороге своей комнаты Ивара. Они разошлись спать еще час назад. Видимо не он один не может уснуть. Вообще Ивар редко когда появляется здесь. А если и появляется, то только с криками. Сигурд удивлён второй раз за день. — Думаешь, я за столько лет этого не понял? — Сигурд усмехается и хлопает по кровати, рядом с собой. — Присаживайся. — Иди в сраку, — Ивар показывает брату средний палец, но все-таки подталкивает коляску ближе. — И что ты собираешься делать? — Ну, собирался спать лечь. День тяжелый был. — Ты реальный дебил или прикидываешься? — Младший изгибает бровь, смотря на улыбающегося брата. — Слушай, ну а что я сделаю? Разорву себе грудь и выну эту хрень? — Ну, есть же решение. Всякие там химические терапии, операции. Я читал заключение, которое ты с собой притащил. У тебя ранняя стадия, все еще может быть хорошо. — А ты знаешь, сколько это все стоит? Все эти терапии... — Подожди, тебя цена волнует? — Ивар прерывает брата. — Только это? Серьезно? Сигурд пожимает плечами и говорит: — Какая вообще разница? Какая тебе разница? — Ты мой брат и я волнуюсь. На какое-то мгновение в комнате повисает тишина. А после они оба, почти одновременно, начинают смеяться. — Согласен, звучит по-дебильному, — продолжает Ивар. — Если честно, то хочу увидеть лицо матери и остальной родни, когда ты им скажешь, что победил рак. Ну, или когда сдохнешь от него. — Я тебя тоже люблю, мудила, — Сигурд кривит лицо в подобии улыбки, а потом неожиданно, кажется для обоих, кладет руку на колено брата. — Спасибо, что хоть ты меня замечаешь.

***

В больнице Сигурд загибается ещё больше. Он здесь всего три недели, а состояние только ухудшилось. Он потерял в весе, кожа стала безумно чувствительной, глаза выглядят как два тёмных пятна на лице. Он часто падает в обморок и видит страшные сны. На его голове больше не растут волосы, химиотерапия убила весь волосяной покров. Сигурд выглядит как самый несчастный человек на земле. Он не заслужил такого. Возможно, всё могло бы быть лучше, если его навещали. Аслауг писала ему иногда короткие сообщения, такие же холодные и сухие, как и сама. А Уббе и Хвитсерк должны получить Оскар за лучшие сожаления года. Они приходили редко, громко охали и уходили. Сигурда воротит от этого спектакля. Единственный, кто хоть как-то пытается быть искренним - это Ивар. Он честно говорит, почему редко приходит. Он честно улыбается ему, без сожаления. Сигурд почти мурлычет от этого. Ивар часто приносит ему свои книги. Сигурд как будто впервые читает историю о мальчике, который выжил и о семи королевств Вестероса. Парень читает и перечитывает их по несколько раз на дню. Потому что это единственная возможность избавиться от одиночества. Хотя бы в своих мыслях. Парень впервые рад, что у него есть Ивар. Однажды, когда за окном уже валит снег, Ивар вламывается к нему в палату, попутно ругаясь с какой-то медсестрой. Сигурд моментально пробуждается от некрепкой дремоты и ошарашено смотрит на брата. — Ивар, — парень приподнимается на слабых руках и смотрит на гостя. — Сейчас не приемные часы, ты как вошёл? — Я умею убеждать, — младший счастливо улыбается, запирает дверь и подталкивает коляску с больничной койке. — Притом, я не мог пропустить твой день рождение. — Сегодня, что, шестнадцатое ноября? — С утра вроде было, — отвечает Ивар, роясь в своем рюкзаке. — У тебя есть кружки? — Только не говори, что ты спёр из папин... — Сигурд замолкает, когда видит ту самую бутылку вина из отцовской коллекции. — Один Всемогущий, Ивар! — Ой, от одной бутылки с ним ничего не станет. — Мне все равно нельзя, — старший достаёт из тумбы две кружки и кидает их в сторону брата. — Но ты все равно достал две. — Ты просил две - я достал две. — Ну-ну. Через десять минут уговоров Сигурд всё-таки соглашается выпить немного. Благо Ивар притащил с собой еще рюкзак еды, так что с ним ничего не будет. Все равно терять уже нечего. После двух бокалов вина они оба замолкают. Ивар утыкается в свой телефон, просто листая новости. А Сигурд молчит, потому что, кажется, уже забыл как это - поддерживать разговор. Эти белые стены убивают в нем все нормальное. — Эй, Сигурд, — Ивар всё-таки нарушает тишину, по всей видимости, прочитав что-то интересное. — А ты знал, что родился в международный день толерантности. Это так символично. — Что за намек? — Да знаю я, что ты у нас особенный, — Ивар фыркает, отворачивая голову к окну. — А теперь все сходится. — Шутка дебильная. — Как это вообще может нравиться? — Что? — Сигурд в удивлении приподнимает бровь и делает глоток вина. — Ну, целовать парня, к примеру. Это же мерзко, — Ивар разворачивается к брату и подталкивает коляску вплотную к кровати. — Не хуже, чем целовать женщину. — Не думаю. — Проверим. Ивар понимает, что это утверждение за мгновение, но возразить уже не успевает. Сигурд накрывает его губы резко и неожиданно. Младший отчетливо чувствует вкус вина и медикаментов. А еще мягкость чужих губ. Целовать Сигурда оказалось не мерзко, а даже очень приятно. Это определенно не похоже на поцелуй с девушкой. Здесь нет мягкости в движениях и некой робости, которая присутствует у девушек. Он чувствует напор и желание вести. Ивару хочется поддаться этому чувству. Или точнее сказать отдаться. Заканчивается все так же резко, как и начинается. Ивар, открыв глаза, видит Сигурд, который сидит напротив него и спокойно пьет вино. Он смотрит прямо в глаза, ожидая реакции. Но когда младший осторожно касается рукой его ноги, то отводит взгляд. — Поцелуй еще. — Голос Ивара звучит громко в тишине. Сигурд, отставив кружку, теперь уже медленно наклоняется и аккуратно целует в губы. Теперь нет резкости. Вместо неё что-то нежное, почти невесомое. Ивар хватает брата за его хрупкие плечи, определенно прося большего. Он тянется вверх, не желая разрывать поцелуй. А после тихо стонет, когда Сигурд спускается к шее и целует там, где бьется пульс. — Не уходи, — теперь Сигурд хватается за чужие плечи. — Останься. Хотя бы на ночь.

***

Ивар понимает, что они не в сказке. Здесь не будет счастливого конца и королевства в придачу. Но он всё равно надеятся. До тех пор, пока врач не сообщает ему, что Сигурд не доживет до нового года. Он больше не увидит весны и цветов. Не засмеётся от его очередной глупой шутки. Не сыграет для него на гитаре. Не поцелует. Ивар зачем-то считает дни. Он считает их, отмечая красным в календаре. Он больше не ходит к нему — не пускают. Врачи говорят, что в последнее время, он даже в сознание не приходит. Ивару хочется выть от этого. Но он всё ещё верит. Как мальчишка, который верит в волшебство. Но они уже давно не мальчишки, да и волшебство осталось только в книжках. Ивар прекрасно знает, что однажды утром он проснётся от того, что ему названивают. Он поднимет трубку и услышит тихий голос с новостью. Или это произойдет вечером. Ивар тогда закатит истерику матери, поругается с братьями. Неважно, когда это случится. Важно то, что все закончится, так и не успев начаться.