Симбионт

Первым, что он почувствовал, придя в себя, стала острая боль в правом боку. «Рёбра или органы?» — ужаснулся Германн и распахнул глаза, чтобы проверить, нет ли на месте открытой раны. Вокруг него толпились военные Шаттердома. — Очнулся! — крикнул один из них в сторону. В лицо Германна направили фонарь, и он непроизвольно шевельнул рукой, чтобы прикрыться от света. Не сумев сделать это, он понял, что его руки от запястий до плечей сдавливали, ощутимо врезаясь в кожу даже сквозь ткань рубашки, пластиковые стяжки. Не кандалы или ремни, как у Ньютона, но неужели командование всерьёз опасалось, что Германн может навредить кому-то?.. — Поверить не могу, что вы ослушались приказа, несмотря на прошлые предупреждения. Германн выпрямился, поводил головой из стороны в сторону, разминая затёкшую шею и пряча глаза от маячившего белого пятна. — Нэйтан, что это значит? — ядовито просипел он. Каждое сказанное вслух слово отдавалось болезненной пульсацией в висках. Губы склеились от вязкой слюны, поэтому говорить приходилось с усилием. Германн старался вспомнить, что произошло после того, как Ньютон «выкинул» его из связки, но мысли ускользали, раскалываясь и дробясь на несостоятельные части целого. Вместо ответа Ламберт громко приказал охране выйти из камеры. — Я должен убедиться, что вы не подверглись влиянию Предвестников, как доктор Гайзлер, хоть Шао и уверяла нас, что вы в безопасности. — Ей вы тоже планируете устроить проверку? — Конечно же нет. Мы пока не располагаем полномочиями арестовывать основательниц многомиллиардных корпораций. Германн ощутил желание выпрямиться: они ещё даже не начали допрос, а нога уже беспокоила его сильнее обычного. — Вы «дрифтовали» полсуток, надеюсь, вам удалось узнать хоть что-либо. — Немногое, — нехотя признался Германн, ещё обдумывая, стоит ли сообщать о том, что Ньютон считает себя мёртвым, — но я встретил его... фактически, я знал, что найду его там. Ламберт насупленно глянул на Готтлиба, не понимая, к чему он клонит. — В том кайдзю? — уточнил он. — Да. Ламберт вздохнул с раздражением. Казалось, он не был готов поверить ни единому слову. — Как им удалось сделать это? — Если бы я понял, то вернулся бы не один. — А в чём состоят наши дальнейшие планы пришельцы не в курсе? — Вы слушаете и не желаете слышать меня. Ньютон там один, как золотая рыбка в банке, понимаете? Жил буквально наедине со своими мыслями, на минуту, десять чёртовых лет. Что он вообще должен знать о внешнем мире?! Ламберт слушал его, крутя в пальцах закрытый канцелярский нож. — Может, нам стоило обсудить ещё и текущие курсы валют? — Остыньте, Готтлиб, и не двигайтесь, — пробормотал рейнджер, обходя его справа. Нож подцепил стяжку и разрезал её. Ламберт отступил на шаг, чтобы позволить Германну встать. — Так-то лучше, — он только нахмурился, потирая кожу на запястьях, — как будто я в самом деле нуждался в одобрении, чтобы знать, что установка сработает. — Смотрю, вам понравилось дерзить. Надеюсь, вы отдаёте себе отчёт в том, чем я рискую, доверяя вам свободу. Умел ли он так раньше или подцепил эту сумасбродную черту характера в дрифте? Германн одёрнул рукава рубашки, пряча краснеющие полосы на руках, и принял протянутую трость. — Приберегите ваши нравоучения для кадетов, Нэйтан, свои права я очень хорошо знаю, — резко ответил Германн, но слегка оробел, впервые по-настоящему взглянув на собеседника. Ламберт выглядел плохо. Если бы не увешанная нашивками форменная куртка, он бы почти слился с холодной бетонной стеной помещения. Он был измотан. И всё-таки держал себя в руках. — Хватит, Готтлиб, вы же знаете, что я не меньше вас хочу вытащить доктора Гайзлера, — сказал он твёрдо и ровно. Рейнджер Ламберт отлично подходил на роль лидера, мог быть лучшим после маршала Пентекоста по мнению Германна. — Но ради этого приходится маневрировать между молотом и наковальней, поэтому образцы вашего ДНК отданы на экспертизу. Германн положил ладонь на правое подрёберье, прислушиваясь к себе. Боль отпрянула вовнутрь, как испуганный зверёк. — А теперь вы расскажете мне всё по порядку, — попросил Ламберт. В последующие две недели ему пришлось воспроизвести рассказ не раз и не два. И без того повышенное внимание руководства к делам научного подразделения теперь и вовсе стало навязчивым, к тому же Джейк всё время находился неподалёку, будто ему было приказано приглядывать за Германном. Льюен Шао присутствовала всего на одном заседании совета, после которого ей закрыли доступ к Тихоокеанскому Оборонительному Корпусу, сославшись на то, что именно под её покровительством Германн произвёл нежелательный эксперимент. Что касалось Ньютона, то даже если она и смягчила свои убеждения относительно него, Германн никак не мог об этом узнать, но догадывался, что его самого она стала считать не менее сумасшедшим, чем своего бывшего руководителя отдела исследований и разработок. Германна занимало много других вопросов, например, как он может опровергнуть предположение Ньютона о собственной смерти, чем он вообще может помочь, если и сам остаётся под наблюдением. Дни тянулись мучительно медленно. Всё это время Ньютон не видел никого, кроме постоянной охраны и Джейка Пентекоста. Он отказывался вести переговоры с кем-либо, даже с Германном. Допросы зашли в тупик, и командование окончательно потеряло терпение. Впервые подняли вопрос об уничтожении «К-объекта», как Ньютон теперь фигурировал в документах. Тем же вечером Германн остался в лаборатории допоздна. В поле зрения то и дело мелькали лица молодых сотрудников гамма-смены. Они никак не могли побороть бестактную с точки зрения Германна привычку заглядывать в окна. Вердикт совета не заставил себя ждать. Как и любые вопросы, не касающиеся дополнительного финансирования проекта, этот был решён быстро и чрезвычайно просто: доктор Ньютон Гайзлер подлежал устранению. Так они аргументировали свой отказ на многократные запросы Германна о повторном установлении дрифт-связи с Ньютоном. Прочитав решение в первый раз, Германн едва успел добежать до раковины в подсобном помещении, прежде чем его вырвало. Когда приступ прошёл, он выкрутил кран горячей воды и держал под струёй руки, но никак не мог согреться. Тогда он сдёрнул висевшее рядом полотенце, уткнулся в него лицом и осел на пол, отказавшись двигаться, дышать, слышать и видеть мир на несколько мучительно коротких секунд. Он бы не шелохнулся, если бы это помогло исчезнуть, прорваться сквозь невыносимую, распирающую, как нарыв, реальность, и не нести с собой всегда то, что ему только предстояло пережить. Всё закончилось несколько часов назад. Приговор был подписан с ненавистным Германну канцеляритом, разом обесценившим Ньюта: шесть его докторских, его жертву ради общей победы, его личность, страсть, опыт и, конечно, вклад в жизнь других. В жизнь Германна. Он бесцельно прошёлся взглядом по столу, пока вновь не наткнулся на заваленную бумагами фигурку Слаттерна. Германн уловил музыку уже за два коридора до лаборатории, остановился и прислушался. Последние дни выдались очень напряжёнными, хотя работа теперь состояла только из оформления документации. Германн приходил в лабораторию в то же время, что и раньше, и садился за разбор записей, накопленных за годы изучения кайдзю. Его задача состояла в том, чтобы систематизировать всю проделанную работу и отобрать то, что ещё могло представлять интерес для дальнейшего изучения разлома. Остальное подлежало уничтожению. Сухой расчёт. Германн знал, что в случае успеха такой исход будет неизбежным. Он уважал кодекс Шаттердома, понимал его необходимость. — Не знал, что ты слушаешь оперу. Германн прислонил трость к стене, неторопливо стянул с плеч мешковатую куртку, и прошёл в свою часть лаборатории. Ньютон сидел на стуле, закинув ноги на письменный стол, и выкручивал плёнку из старой кассеты для плеера. Единственный здоровый глаз осматривал опустевшие резервуары. Второй закрывал прилепленный окклюдер. На столе перед ним были разбросаны диски, рисунки и этикетки от жвачек. На большинстве из них были изображены кайдзю. — Иногда, — Ньютон улыбнулся необыкновенно тепло. — Моя мама оперная певица. Вдруг он осёкся, нахмурившись, и перевёл взгляд на Германна. — Или я рассказывал тебе об этом? — Нет. Ньютон кивнул сам себе и вернулся к своему занятию. — Эта запись с тех времён, когда она выступала в Национальной немецкой опере. Не так много вещей, связанных с ней, было у меня в детстве. Кассеты я любит больше всего. — «Женитьба Фигаро»? Ньютон удивлённо вскинул брови. — Ты разбираешься в этом или только прикидываешься? — Кажется, я слышал её раньше, — сказал Германн, вытряхивая меловую крошку из держателя, прикрученного к доске. Ньютон оставил в покое кассету и лениво потянулся к литровой бутылке колы, стоящей под столом, и тут спохватился, едва не свалившись со стула. — Мы же совсем скоро разъедемся, так? Германн обернулся, поправляя очки, взгляд зацепился за затёртый жёлтый скотч, которым они много лет назад разделили территорию. — Так, — подтвердил он. — Возьми что-то на память обо мне! — он отодвинул один из ящиков стола и вытащил на яркий свет флуоресцентной лампы новую, ещё запечатанную в слюду фигурку Слаттерна высотой в девять дюймов. Германн показательно закатил глаза: — Ну и зачем мне этот мусор? Ньютон улыбнулся, подслеповато щурясь сквозь потрескавшееся стекло очков, которые так и не успел заменить. — Не расстраивай меня, Герм, это же последний кайдзю! Напечатали буквально на днях, скоро станет коллекционкой. Самый свирепый и самый великий из всех. — Потому что утащил с собой на дно Маршала и сына Хансена? Гайзлер посерьёзнел, покачал головой, пододвигая хрустящую пластиком упаковку к краю стола. — Потому что показал человечеству мир Предвестников, обеспечив нас работой до конца дней, — не без удовольствия хмыкнул он. Горло сдавило горечью вины. «Всё кончено», — мысль обогнала глухие рыдания. Он не справился, не смог помочь Ньюту, и теперь его убьют. Рука сама потянулась к планшету, к имейлу с красным флажком, датированным 9 июня 2026 года, где бывший коллега поздравлял его с тридцатисемилетием, но текст пестрил выпавшими и перепутанными в словах буквами, прописными вместо строчных, выделялся среди других писем полным отсутствием пунктуации. Ньютон никогда не переписывался так небрежно, и Германн без конца ругал себя за то, что не придал значение странному сообщению, когда Предвестники только начали работать над его сознанием. Ответное письмо так и осталось непрочитанным. Германн прикрыл за собой дверь и сразу же отчётливо услышал голос Джейка Пентекоста. Сложно было представить место, где звукоизоляция оказалась бы ещё более паршивой, чем здесь, и он уже почти пожалел о своём намерении дожидаться на месте. Он остановился в слепой зоне, задумавшись над тем, сколько раз находился по ту сторону стекла с поляризацией, закрывающей от любопытных глаз встречи маршала с инженерами и пилотами. — А я ещё раз говорю, что Готтлиб не в порядке, систематически нарушает прямые приказы и подпустить его к Гайзлеру будет реально большой ошибкой. В зале совещаний назревал спор между рейнджерами. Они решали, целесообразно ли дать возможность Германну увидеть Ньютона перед казнью в обход запрета высшего руководства. — Он в отчаянии, Джейк, — возразил Ламберт. — Разве ты не помнишь, как тесно они общались в те дни, пока тебя не отстранили от проекта? — У меня в то время было полно других забот, кроме как следить за парочкой учёных педиков. Германн удивлённо нахмурился, невольно прислушавшись к разговору. Он не собирался подслушивать, но переход на личности показался ему возмутительным. Как-то раз он так и заявил маршалу Пентекосту: «Прошу меня извинить, сэр, но Джейкоб порой ведёт себя как настоящий засранец». — Нечего пялиться, мы годами жили под одной крышей, разные слухи ходили. — Кончай переводить стрелки, Джейк. Я о том, чтобы проявить человечность, знаешь, есть такая удивительная вещь — эмпатия. Готтлиб рисковал собственной шкурой ради нас и Ньютона тоже. Жестоко не дать им проститься. — Бога ради, Нэйт, избавь меня от своих пафосных речей! То, что заперто там, внизу, с большой натяжкой можно назвать человеком. — Да, но мы знакомы косвенно, а вот Готтлиб проработал с ним много лет. — Окей-окей, ты делай, что хочешь, а я категорически против, и не стану прикрывать ваши задницы перед командованием. — Джейк, подумай ещё, наше решение должно быть единогласным, — Германн и сам не понимал, почему рейнджер Ламберт продолжает упорствовать, — вспомни о Мако. Тон голоса Джейка Пентекоста тут же изменился. — Ну уж нет. Нет, мужик, я не позволю тебе приплести сюда мою сестру. — И всё же твоя сестра знала их с самого начала. Мако дружила с Ньютоном, между прочим. — Не пытайся пробудить во мне чувство вины. У меня его нет, — отрезал Джейк, — не для этих двоих. — Хорошо, — согласился Нэйтан, — тогда подумай о Беккете. Райли. Он не стал объясняться, потому что Джейк прекрасно понимал его мысль: дрифт тоже изменился за прошедшие десять лет, установление нейронной связи упростилось в разы. Пилотам достаточно было иметь способного партнёра и минимально устойчивую психику, чтобы калибровка прошла на приемлемом уровне. От них больше не требовали высоких показателей «КОРО», и связь в том виде, какой она была у первых отобранных команд, стала встречаться крайне редко. У неё имелись серьёзные минусы: потеря партнёра в бою наносила чудовищный удар по психике. Райли застал момент гибели его брата в битве с Остроголовом. Мако пришлось пережить нечто похожее спустя всего несколько месяцев после закрытия разлома: измученный лучевой болезнью Райли скончался у неё на руках. — Какая же ты сука, Нэйт, честное слово, — едва различимо проворчал Джейк. — Ты знал, что у Готтлиба с Гайзлером лучший «КОРО» из всех наших пилотов? Не будь у Готтлиба строгих противопоказаний, я уверен, командование нашло бы способ затолкать их в егеря. — Тоже мне пилоты выискались! — Как бы то ни было, технически дрифт между ними всё-таки состоялся, так что с казнью Гайзлера ему придётся пережить то же самое, что Райли и твоей сестре. Германн впился взглядом в своё отражение в стекле. Проклятые слова выбили землю из-под ног. Приставив трость к стене, он тяжело опустился на скамью, уже не опасаясь за то, что может попасть в поле зрения. — Джейк, такого врагу не пожелаешь... Какое-то время после этой брошенной фразы оба молчали. Германн без труда представил, как младший Пентекост сейчас мог бы стоять со скрещенными на груди руками, уставившись куда-то сквозь собеседника, как часто делал его отец. — Чёрт с вами, — сдался Джейк, — пусть увидятся. Под твою ответственность, рейнджер Ламберт, и чтобы больше я этого чудака здесь не видел. Пусть катится на все четыре стороны — хоть в Берлин, хоть в Сан-Франциско. Решение было принято. Германн глубоко вдохнул, успокаивая сердцебиение. Покидая зал совещаний, Джейк с силой толкнул дверь. Нэйтан вышел следом за ним. Увидев посетителя, оба резко остановились: встреча явно стала для них неприятной неожиданностью. — Какого чёрта вы здесь делаете?! — возмутился Ламберт. Германн глянул на них снизу вверх, не скрывая, как близко к краю плещется злость и обида. — Хотел получить очередной отказ в лицо, а не из электронной почты. — Если всё ещё не передумал, то отправляйся к нему прямо сейчас, Готтлиб, — холодно бросил Джейк. В отличие от своего приятеля, он не спешил сталкиваться взглядами, но вряд ли причина лежала в том, что он стыдился сказанного в зале. Германн поднялся со скамьи и неспешно побрёл к выходу. Несмотря на произошедшее, он решил последовать совету Пентекоста. Пора было прекратить оттягивать неизбежное. На развилке в коридоре он обернулся. — Я уже испытал это, когда доктор Гайзлер исчез из моей жизни восемь лет назад, — сказал он, — и да, такого я не пожелал бы никому. Самый нижний уровень Шаттердома был переоборудован под склад. Сюда спускали вышедшую из строя аппаратуру, некоторые запчасти списанных егерей вроде небольших фрагментов корпуса и кресел пилотов. Полезного материала здесь набралось бы на целый музей, — так однажды сказала ему Мако. «Только нас не будет среди его экспонатов», — зачем-то добавила она. Когда двери лифта с громким гулом разъехались в стороны, и Германн вновь предстал перед этой картиной, он напротив почувствовал, что является частью всего этого ненужного хлама. В одном из отделений уровня находился охраняемый бокс, в котором на протяжении нескольких недель был заперт Ньютон. Большую часть остального пространства занимал разобранный «Страйкер Эврика». Его потёртая эмблема красовалась на той ржавой железке, что не так давно считалась мощнейшей оборонной системой. Германн невольно вспомнил день, когда последнего егеря поднимали со дна Тихого океана. Тел маршала и Чака Хэнсена в нём, разумеется, не нашли: взрыв реактора разорвал машину на части. Поддавшись сантиментам, Германн подошёл ближе и приложил ладонь к шершавому ледяному металлу. Несмотря на недостаток освещения, сырость и перебои с электричеством, Германн предпочёл бы работать на постоянной основе скорее здесь, чем в комфортной лаборатории на верхнем уровне. Отчасти это было связано с тем, что его рабочее пространство находилось на виду, а это всегда нервировало его и мешало сосредоточиться. Отчасти потому, что здесь царила та же тишина, которую Германн нашёл в дрифте. Перед нужным поворотом Германн помедлил. Какая-то часть его сознания всё ещё боролась вместе с Ньютоном, продолжала отчаянно искать решение. Другая пыталась подобрать правильные прощальные слова. Что он мог сказать ему? Германн вдруг со всей ясностью представил, как годы спустя он будет коротать дни в пустом отцовском доме, тщательно оберегая в памяти события десятилетней давности, потому что всё, что произойдёт после того, как он в последний раз увидит Ньюта живым, станет вторичным. Германн сжал ключ-карту в ладони и позволил кошмару сбыться. Идентификатор загорелся зелёным, загудел, щёлкнул замок в массивной стальной переборке. Невысокая коренастая девушка с бейджем в пожелтевшем пластике встретила его и провела дальше, до самого бокса — куба из армированного стекла площадью в шесть квадратных метров. Камера и её постоянный обитатель казались заброшенными. Ньютон лежал на узкой койке лицом к стене. Даже на расстоянии было очевидно, что новые условия содержания были хуже предыдущих. Услышав шум за спиной, Ньютон приподнял голову и посмотрел через плечо. Германн впился в него взглядом, не тая отчаянного желания увидеть хотя бы тень узнавания. — Я хочу войти внутрь, — попросил он. — Пересадить его в кресло для допросов? — Нет... В этом нет необходимости. Германн с трудом подавил желание отвернуться и не смотреть, как Ньютона стаскивают с койки, чтобы спаять его руки вместе. — Это минимальные меры безопасности, — пояснила сотрудница охраны, недоверчиво осматривая Германна с ног до головы. Когда дело было сделано, он взял рацию и зашёл в бокс, пока его решимость не угасла. Ньютон, без сомнений, узнал его, но взгляд его почерствел, стал ещё враждебнее. Он казался бледным, но, возможно, это был просто обман светодиодного света. Больше всего Германна удивило другое: в фигуре Ньютона не прослеживалось ожидаемой им болезненной худобы. Его тело почти не изменилось, как будто не испытывало никаких лишений на протяжении трёх месяцев изоляции. — Никакого покоя, — прохрипел Ньютон вместо приветствия и пристально посмотрел на нежданного посетителя. — Зачем ты пришёл? Посмотреть на приговорённого друга грустными глазами? Надо было придушить тебя раньше. Германн прикусил дрожащую нижнюю губу. Ему не впервой было общаться с симбионтом наедине, но сейчас эмоции обуревали его сильнее чем когда-либо. Смотреть в глаза зверя было бы не так пугающе: существо практически не моргало. Что являлось тому причиной, сформированный эволюцией вида навык или пришельцу было не так уж комфортно в человеческом теле? Вероятно, они так никогда и не узнают. — Ты не смог бы, — сказал Германн, лишь на малую часть уверенный в правдивости своих слов. — Он бы не допустил этого. Замешательство Германна, похоже, понравилось симбионту, потому как он заметно приободрился. Сев нога на ногу, Ньютон демонстративно отодвинул связанные руки вбок. Отросшие грязные пряди неаккуратно упали на лоб. — Ты всё ещё обнадёживаешь себя, — ухмылка симбионта выглядела заносчивой. Он не испытывал страха перед казнью. — Тебе не только не удалось отговорить своего друга от дрифта, ты ещё и подстегнул его, зная, что он хоть в пасть кайдзю бы залез, чтобы услышать от тебя доброе слово. — Ньютон сделал это из-за меня, — не согласился Германн, — а из своего неукротимого желания во что бы то ни стало добраться до правды. Это был его выбор. — Он сделал это, чтобы заслужить твоё уважение. А ты ничтожество. Слова безжалостно прорывались в голову и распирали изнутри его сердце. Он делал вид, что не слышит их, и подошёл ближе. Существо замерло. — Он не нуждался в моём одобрении. Он верил в себя, поэтому сделал выбор, и этот выбор оказался правильным. Пусть и стоил так дорого. Германн остановился на безопасном расстоянии, повесил рацию на пояс брюк. Ньютон молчал, недоверчиво покосившись на пустые, открытые ладони, протянутые к нему, и презрительно поджав губы. — Но ты не сделал ничего, чтобы защитить его после, — выпалил он. — Ты виноват в том, что случилось! Это ты убил меня! — Прости меня, — сказал Германн, извиняясь сразу за всё. Каждый шаг навстречу был риском, но он не отступал, не прятался и не отводил взгляд, надеясь, что запомнит Ньютона не таким, каким видел его сейчас. Он даже выглядел иначе, смотрел в ответ зло и прямо, непривычно... ясно. Германн застыл, уставившись в зеркально-синие глаза напротив. Что-то насчёт состояния Ньютона не складывалось в его голове. Он выдохнул, преодолевая страх, и крепко схватил поросшее густой щетиной горло под углами нижней челюсти. Существо вздрогнуло, резко вильнуло корпусом, но Германну удалось удержать чужую голову на месте. «Ты почти справился, Герм, ты молодчина!» Внимая голосу, звучащему едва заметным эхо на периферии сознания, Германн приподнял большим пальцем правое верхнее веко Ньютона, чтобы увидеть глаз, затянутый, как у рептилии, плёнкой, размывшей очертания зрачка и превратившей родной цвет радужки в мутный кобальтовый. — Вот оно, — обрадованно выдохнул Германн, — ну конечно... Ты ведь прекрасно видишь меня без очков, не так ли? Он резко отпустил челюсть Ньютона, и тот напоследок клацнул зубами, пытаясь поймать его пальцы. В рации раздались помехи. — Я вижу достаточно. Вижу труса перед собой. — Замолчи, — твёрдо велел Германн. — Нужно было слушать Ламберта, ведь это... не ты, Ньют. Конечно, это никогда не был ты! — Я так рад, что ты всё понял, доктор Готтлиб, — без воодушевления отозвалось существо. — Но спасти своего друга ты всё равно не сможешь. — Я ещё вернусь, — торжественно пообещал Германн, чувствуя иррациональное удовлетворение от растерянного вида симбионта. Всё встало на свои места. Никогда прежде Германн не был так рад тому, что ошибся в своей теории, потому что сейчас его ошибка дала Ньютону реальный шанс вернуть свою жизнь, и этот шанс был последним. Обо всём следовало доложить командованию — нет, сперва Ламберту, — и проверить последний, самый важный фрагмент головоломки, задуманной Ньютоном для своего спасения. Германн снял с пояса рацию, которую в спешке забыл вернуть охране бокса, и связался с архивом Шаттердома по пути к командному центру. — Доктор Германн Готтлиб, — назвался он, — второй уровень доступа. Запрос по... — Он остановился перед лифтами, чтобы отдышаться. —...Ньютону Гайзлеру. — Принято, — немедленно откликнулся компьютер. — Обнаруженные в апартаментах доктора Гайзлера очки были без диоптрий? — Подтверждаю, — услышал он через полминуты, и уверенно шагнул в лифтовую кабину.